Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 84 – Лилия Тимолаева

Мы оба обернулись.

На главной доске, под уже стёршимися дневными строками, появилась новая запись:

«Закрытый путь просит проверки».

Ниже:

«Северный рейс удержан не станцией».

И последняя строка, от которой у меня похолодели пальцы:

«Спросить Крамма — значит предупредить Крамма».

Остен прочитал её вслух не сразу.

— Станция учится говорить прямо, — сказал он.

— Или торопится.

Марта подошла к нам с журналом.

— Записывать?

— Да, — ответили мы с Остеном одновременно.

Она записала.

А я смотрела на строку и понимала: подозрения больше не кружат вокруг Крамма, как снег вокруг фонаря. Они впервые легли прямо на него.

Но если Крамм знает, где задержан Северный рейс, значит, он знает и то, как не дать ему вернуться.

И, возможно, уже понял, что мы подошли слишком близко.

Эта мысль не прозвучала вслух, но, кажется, станция услышала её и без слов. Главная доска расписания больше не менялась. Три строки держались на тёмной меди ровно, упрямо, с неприятной ясностью.

«Закрытый путь просит проверки».

«Северный рейс удержан не станцией».

«Спросить Крамма — значит предупредить Крамма».

В зале ожидания стало так тихо, что я услышала, как у буфета Агата ставит пустую кружку на полку. Не гремит, не ворчит, не командует Федей или Риком, а именно ставит — осторожно, будто и ей вдруг стало понятно: мы больше не ходим вокруг старого беспорядка. Мы упёрлись в того, кто этот беспорядок годами прикрывал бумагами, печатями и чужой виной.

Крамм.

Имя стояло в воздухе даже без произнесения.

Марта закончила запись и подняла голову.

— Вносить строки в общий журнал?

Остен ответил не сразу. Он смотрел на доску, и я видела, как в нём снова возвращается ревизор: тот, кто умеет отделять боль от действия, личное от проверяемого, надежду от улики. Только теперь я уже знала, что это не холодность от пустоты. Это защита. Тяжёлая, выработанная годами, натянутая поверх всего живого, что могло выдать его раньше времени.

— Нет, — сказал он наконец. — В общий журнал внесите только отметку о позднем изменении расписания без текста. Полные строки — в закрытую выписку.

Марта кивнула.

— Доступ?

— Наяра, я, вы. Агата и Тимон как свидетели появления строк.

— А если станция сама повторит их на главной доске утром? — спросил Тимон.

— Тогда будем делать вид, что это художественная самодеятельность здания? — отозвалась Агата.

— Если повторит, — сказал Остен, — скрыть уже не выйдет. Но пока она говорит нам, а не всем.

Станция не возразила.

Я провела ладонью по краю стола, за которым ещё недавно переписывала расходы Каменного Брода. Дерево было тёплым от кружек, от локтей, от живых людей, которые весь день сидели здесь, ели, рассказывали, как разрушился мост, как не дошли просьбы, как старая ветка вывела их к Последней. Этот стол пах хлебом, горячим питьём, мокрыми рукавицами и чернилами. После комнаты смотрителя с её пылью, дневником и чужой правдой он казался слишком живым для такой страшной строки на расписании.

Спросить Крамма — значит предупредить Крамма.

— Значит, напрямую к нему нельзя, — сказала я.

— Нельзя, — подтвердил Остен.

— Через столицу тоже нельзя.

— Пока нет.

— Через ваши северные связи?

Он перевёл на меня внимание.

— Можно запросить старые закрытые отчёты через пограничный архив. Но если Крамм держит людей в столичном надзоре, любое движение по официальным каналам отразится в его ведомостях.