Книга Измена. Я не буду с тобой, страница 4 – Нионилла Ржевская, Ева Соколовская

— Спасибо, — выдавливаю я. — Простите. Всего доброго.

Кладу трубку и сижу истуканом.

Минуту. Две. Пять.

Смотрю в одну точку на стене. Там обои чуть отошли в углу, мы все собирались подклеить, но руки не доходили. Стас говорил: "Да потом, Март, не горит".

Не горит.

Все у него не горит.

Кроме его любовницы.

Внутри становится так пусто и звонко, будто из меня разом выкачали все внутренности.

Тело при этом как будто весит тонну. Пытаюсь пошевелить рукой, но пальцы не слушаются, они будто чужие.

Воздух в комнате застывает, превращается в плотный кисель, который невозможно протолкнуть в легкие. Вдох и горло режет, будто я глотаю битое стекло.

Меня начинает колотить. Сначала мелко, в кончиках пальцев, а потом дрожь идет выше, в плечи, в челюсть. Зубы начинают выстукивать дробь.

Я обхватываю себя руками, сжимаю плечи так, что ногти впиваются в кожу через ткань блузки, но не могу остановиться.

Восемь лет.

Каждое утро я варила ему кофе.

Каждую пятницу мы выбирали фильм.

Я знала, как он морщит нос во сне и какую сторону подушки любит. Я верила ему больше, чем себе.

Верила в эту “глушь без связи” до которой он не доехал, в эту “больную тетку” которой он звонил “в том году”, в этот “памятник” который поставили в “том августе”.

Встаю, не помня себя иду в спальню. Ложусь лицом в подушку.

И ору.

Я не знаю, как это звучит со стороны. Наверное, как вой раненого зверя. Я давлюсь подушкой, но звук все равно вырывается наружу, он глухой, низкий, страшный. Я ору в эту дурацкую подушку в цветочек, которую мы покупали вместе, и думаю о том, что он тогда еще сказал: "Цветочки — это так по-женски, тебе пойдет".

Ору и не могу остановиться.

В груди разрывается что-то. Не сердце, сердце уже вынули и растоптали где-то там, в Саратове. На этой долбанной набережной.

Разрывается то, во что я верила восемь лет.

Вся моя жизнь, собранная по кусочкам: знакомство, первое свидание, его предложение в парке под дождем, наша свадьба, наш первый год, наши ссоры, наши примирения, его "спокойной ночи" каждый вечер, его "скучаю" в сообщениях...

"Скучаю. Тут глушь, даже связи нет. Чтобы тебе скинуть, пришлось идти черт знает куда".

Далеко ты ходил, Стас?

К ней ходил? К той, с длинными волосами и дурацкими серьгами?

Ору в подушку так, что начинает саднить горло.

В какой-то момент слышу в стену стучат.

Соседи. Достала я их своим воем. Имеют право.

Затыкаюсь.

Лежу, смотрю в потолок. Слезы текут сами, я их даже не вытираю, да и зачем? Они все равно бесконечные.

Восемь лет.

Восемь лет, Стас.

Ты мог бы просто сказать: "Я разлюбил". Или: "Я встретил другую". Или: "Мне нужна свобода". Мы бы развелись, я бы пережила. Орала бы в подушку, но пережила.

Но ты не сказал.

Ты врал. Каждый день. Каждое "спокойной ночи". Каждое "скучаю". Каждое фото с чаем и пледом. Ты там, с ней, а мне скидываешь левые фотки, чтобы я не лезла.

А я лезла? Я вообще когда-нибудь лезла? Я доверяла тебе, как себе.

Телефон вибрирует. Я даже не сразу понимаю, что это. Звук такой далекий, будто из другой вселенной.

Поднимаю голову, экран горит сообщением.

Стас: “Чем занимаешься? Я уже почти вырубаюсь, тетка спать загоняет. Завтра последние дела и в аэропорт. Соскучился”

Смотрю на эти буквы. Они плывут, расплываются, складываются в слова, которые еще вчера заставили бы меня улыбнуться.