Книга Изгнанница, страница 30 – Наталия Леонова

Она не ответила.

Он встал, натянул панталоны, набросил рубашку, взял свечу. В комнате пахло потом и воском.

— Я ухожу. Спокойной ночи.

Она лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали — она плакала, беззвучно, чтобы он не слышал.

Он хотел сказать что-то еще — утешить, объяснить, что он не чудовище, что его тоже заставили. Но не мог. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя. Выдаст, что ему тоже больно. Что он тоже не хотел этого брака. Что он не чудовище, а просто слабый человек, который не посмел ослушаться.

Он вышел в коридор, закрыл дверь и прислонился к стене. Закрыл глаза. В ушах все еще звучало ее молчание — тяжелое, как свинец.

«Что я наделал? — подумал он. — Что мы наделали?»

Он пошел в свою комнату — ту самую, которую отвели ему, — сел в кресло, уставился на догорающие угли в камине. И сидел так до утра, не смыкая глаз, прокручивая в голове каждое движение, каждый вздох, каждую слезу.

Анастасия плакала в подушку, не издавая ни звука. Она чувствовала, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует и болит, как внутри все горит от стыда. Ей было противно — не от него, от себя. Потому что в какой-то момент, на секунду, она почувствовала... не удовольствие, нет. Но что-то. Тепло, которое разлилось где-то внизу живота, помимо ее воли. Она ненавидела себя за это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, непрошено.

Она закусила подушку, чтобы не застонать, и плакала до тех пор, пока слезы не кончились. А потом лежала с открытыми глазами, глядя на огонь в камине, и ждала рассвета.

Она не знала, что он тоже не спал. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Они были так близко — в одной постели, в одном доме, в одной боли. И так далеко — как два берега одной реки, которые никогда не сойдутся.

Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, утро после приезда.

Анастасия проснулась оттого, что кто-то тихо постучал в дверь. Она открыла глаза — и не сразу поняла, где находится. Потолок был высоким, с лепниной в виде акантовых листьев и гирлянд. Шторы — тяжелыми, бордовыми, с золотыми кистями. Мебель — незнакомой, чужой: массивный дубовый комод, резное кресло, туалетный столик с трюмо в золоченой раме.

Потом память вернулась. Вчера они приехали в Петербург — после двух дней дороги из имения. Свадьба была позади. Первая брачная ночь — позади. Все позади.

Она была одна в огромной кровати под балдахином. Тяжелый шелковый полог цвета слоновой кости свисал до самого пола, создавая ощущение шатра. Алексей привез ее в свой дом, показал комнату: «Это ваша. Моя — рядом». И ушел. Она не знала, где он спал. Может быть, у себя. Может быть, в кабинете. Она не спрашивала.

Анастасия села, обхватила колени. Внутри все еще болело — глухо, ноюще. Тело помнило его прикосновения, его тяжесть, его дыхание. И от этого становилось тошно.

Та ночь в имении. Она не хотела вспоминать, но память возвращалась сама — обрывками, как дурной сон, как страница из чужой книги, которую невозможно вырвать.