Книга Свобода без корсета, страница 8 – Людмила Вовченко

— Список длинный. Конкретизируй.

— Что каждый раз, когда женщинам становится хоть немного удобнее, кто-то обязательно орёт о падении нравов.

— Потому что нравы почему-то всегда держатся на женском белье.

Маргарита остановилась у парапета, положила ладони на холодный камень.

Ветер тронул волосы у висков. На другом берегу светились окна. Париж лежал перед ней огромный, прекрасный, старый и немного самодовольный.

— Я бы там не выжила, — сказала она.

Клэр усмехнулась.

— Ты? Ты бы через неделю захватила ателье, через месяц поссорилась с половиной Парижа, через год изменила бы рынок.

— Сначала я бы сняла корсет.

— Это и было бы началом революции.

Маргарита посмотрела на неё.

— Ты шутишь, а я серьёзно. Представь: ты просыпаешься, и тебя заворачивают в несколько слоёв ткани, затягивают, завязывают, застёгивают. Ты не можешь сама одеться. Не можешь нормально наклониться. Не можешь быстро идти. Не можешь работать руками. Не можешь просто быть телом, которое принадлежит тебе.

Клэр мягче улыбнулась.

— Вот поэтому я и люблю историю моды. Она не про тряпки. Она про то, как общество видит человека.

Маргарита молчала.

Внизу плеснула вода. Мимо прошла пара: мужчина что-то говорил женщине, та смеялась, кутаясь в пальто. Они были молоды, красивы, легки. Женщина свободно шагала по мостовой в мягких ботинках и широких брюках, не думая о том, как много женщин до неё когда-то не могли позволить себе даже такой простой жест без осуждения.

— Свобода начинается с мелочей, — сказала Маргарита. — С кармана. С мягкой ткани. С возможности сесть, не планируя манёвр как военную операцию.

— С отсутствия человека, который говорит: «Потерпи, зато красиво».

— Вот этого человека я бы била сантиметровой лентой.

Клэр засмеялась.

— Историки плачут от счастья. Наконец-то практический подход к реконструкции.

Они дошли до маленького бистро на углу. Хозяин уже собирался закрываться, но узнал Клэр, впустил их и поставил на стол две чашки горячего шоколада, густого, тёмного, пахнущего ванилью и корицей. Маргарита сначала сказала, что не хочет, потом выпила половину.

В бистро было тепло. На стенах висели старые фотографии квартала. За стойкой блестели бутылки. Пол был деревянный, потемневший от времени, столики маленькие, круглые, с мраморными столешницами. За окном редкие прохожие проходили под зонтами, и дождь снова начинал мелко царапать стекло.

Клэр листала книгу, показывая ей фотографии.

— Смотри. Вот типичное бельё. Вот корсет. Вот реформаторские платья. Вот первые попытки освободить силуэт.

Маргарита морщилась.

— Это панталоны?

— Да.

— Они выглядят как занавески, пережившие моральную травму.

— Зато прилично.

— Если бы мне пришлось надеть это утром, я бы к обеду свергла правительство.

Клэр ткнула пальцем в старую фотографию трёх платьев.

— А вот ради этого был скандал.

Маргарита наклонилась.

Фотография была зернистой, не слишком чёткой, но в ней чувствовалось напряжение момента. Три женские фигуры. Линии мягче, чем требовала прежняя мода. Ткани ближе к телу. Меньше громоздкости. Больше движения. Больше намёка на живую женщину под одеждой.

— Ничего неприличного, — сказала Маргарита. — Просто они похожи на людей, а не на мебель в чехле.

— Газеты были другого мнения.

— Газеты часто другого мнения. Им за это платят.