Книга Свобода без корсета, страница 10 – Людмила Вовченко

— Орудие пытки с кружевом. Как по-французски.

Она перевернула страницу. Потом ещё одну.

Там говорилось о портнихах, которые пытались изменить силуэт. О клиентках, которые боялись, но всё равно примеряли. О мужчинах, считавших, что знают, как должна выглядеть приличная женщина. О женщинах, которые сами охраняли свои клетки, потому что привыкли считать прутья украшением.

Маргарита читала и чувствовала, как мысли начинают путаться.

Усталость накатывала тяжёлой волной. Лампа расплывалась мягким зелёным пятном. Буквы на странице становились то чёткими, то мутными. Дождь за окном шуршал ровно, убаюкивающе. Где-то в квартире тихо щёлкнула батарея.

Она хотела встать.

Правда хотела.

Но тело решило, что хозяйка слишком долго игнорировала его профсоюз.

Маргарита положила голову на согнутую руку, всё ещё глядя на старую фотографию трёх женщин на ипподроме. Ткани. Шляпы. Вызов. Чужой век, чужая смелость.

Последняя мысль была почти смешной:

«Я бы им нормальный крой сделала. И бельё. Господи, сначала бельё…»

Дождь стучал.

Лампа светила.

Париж за окном дышал своим старым, глубоким дыханием.

А потом всё исчезло.

Сначала пропал шум дождя.

Потом тяжесть стола под рукой.

Потом запах её квартиры — кофе, бумаги, лаванды, городской ночи.

На их месте появился другой запах.

Чужой.

Плотный.

Сладковато-пыльный.

Воск. Сухие травы. Старое дерево. Холодная зола. Чистое бельё, просушенное не машиной, а воздухом. И что-то ещё — слабый аромат розовой воды, словно кто-то пытался сделать утро красивым без согласия самого утра.

Маргарита открыла глаза.

Потолок был не её.

Она моргнула.

Потолок всё равно остался чужим.

Белый, высокий, с тонкой лепниной по краям. Не тот белый ровный потолок её спальни, а старый, чуть неровный, с микротрещинками, в которых залегали тени. Над ней висел не современный светильник, а бронзовая люстра с матовыми стеклянными плафонами, похожими на перевёрнутые цветы.

Маргарита лежала на спине под тяжёлым одеялом.

Слишком тяжёлым.

Не её одеялом.

Под головой — высокая подушка в хрустящей наволочке. Ткань пахла крахмалом и лавандой. Простыня была прохладной, плотной, немного шершавой. Где-то рядом тихо тикали часы. Не электронно, не незаметно, а отчётливо, механически: тик-так, тик-так, тик-так.

Она медленно повернула голову.

Комната была залита сероватым утренним светом.

У окна висели длинные кремовые занавески, тяжёлые, с вышитым узором по краю. Сквозь щель между ними просачивался бледный рассвет. У стены стоял туалетный столик с овальным зеркалом, серебряной щёткой, флаконами, фарфоровой чашей. Рядом — ширма с расписными птицами. Дальше — тёмный шкаф, резной, массивный, такой, каким можно было не только хранить платья, но и придавить семейную тайну.

На кресле лежало платье.

Не платье.

Сооружение.

Бледно-голубая ткань, кружево, ленты, какие-то складки, рукава, корсаж, нижние слои. Рядом на маленьком стуле белела гора белья, от вида которой у Маргариты пересохло во рту.

Она медленно села.

Голова тут же закружилась.

— Так, — сказала она хрипло.

Голос был её.

Почти.

Моложе. Выше. Мягче. Но интонация, к счастью, осталась достаточно раздражённой, чтобы не потерять связь с личностью.

Маргарита подняла руки.

Руки были не совсем её.

Тоньше. Кожа светлее. Пальцы длинные, но без привычного маникюра цвета тёмной вишни. На запястье — тонкая синяя жилка. На ладони — крошечный след от укола иглой.