Книга Небесный город, страница 165 – Критика Рао

Ее слова не вызвали у Иравана никакой особой реакции, он просто еще раз пожал плечами.

— Теоретически, такое возможно. Именно на это и направлено исследование Чайи. Она помогла реабилитировать нескольких человек, и Манав теперь снова может говорить, хотя когда-то он не мог произносить ни слова после отсечения. Но на самом деле отсечение всегда срабатывает по-разному и никогда так, как ты думаешь. Вот почему мы с Бхарави заключили соглашение. Если кому-то из нас будет грозить отсечение, то другой проявит милосердие и умертвит его. Экстатики борются за жизнь – это заложено в их природе, и мы знали, что нам, возможно, придется сражаться друг с другом. А если убийство станет достоянием общественности, нас могут сослать в другой ашрам, понизить в должности, заключить в тюрьму навсегда, а, может, мы бы сами себя умертвили. Но, – продолжил он, глядя на нее, – мы точно не хотели, чтобы наши семьи когда-либо видели нас такими, как Майя. Лучше умереть и возродиться заново, чем жить так.

Ахилья уставилась на него.

— Это, – тихо сказала она, – пугающе высокомерное мышление.

Одна бровь у Иравана приподнялась.

— Ты мне уже говорила, Ахилья, что я высокомерный человек.

— Ты говоришь так, будто жизнь можно просто взять и стереть, что она не имеет смысла просто из-за перерождения. Ты слишком полагаешься на неизвестное будущее, чтобы решить проблемы в этой жизни. С такими мыслями мы все могли бы покончить с собой при малейших признаках неприятностей. Мы могли бы отпустить дюжину Оамов без последствий или чувства вины. Мы могли бы снять с себя любую ответственность.

Ираван покачал головой.

— Ты меня неправильно поняла. Перерождение не означает, что мы начинаем жизнь с чистого листа, желания нашего сознания продолжают жить в глубинных воспоминаниях, в виде наших действий и намерений. Мы с Бхарави заключили соглашение, зная, что это может повлиять на обстоятельства нашего перерождения. Ты была права, когда сказала, что она была напугана и рассержена – но не только, когда боролась за свою жизнь. Она была напугана уже тогда, когда пыталась убедить меня в полезности экстаза. Тогда я думал, что она боится за меня – за то, что ей придется сделать со мной, чтобы выполнить наше соглашение. Но, несомненно, отчасти это было связано с тем, как любое действие, которое она предпримет, повлияет на ее собственное сознание. Мы понимали это, но все равно сделали свой выбор…

— Что делает эту интерпретацию еще более опасной, – сказала Ахилья. – Куда приведет нас такой путь? Где он закончится? Вы теряете способность траектировать и не представляете себе жизнь без нее, поэтому убиваете себя? Ваша жизнь меняется, и вы выбираете смерть вместо того, чтобы попытаться исцелиться? Представь себе последствия для тех из нас, кто никогда не смог бы пойти на компромисс, представь, что это значит для людей, лежащих в лазарете, для ашрама… думать подобным образом… для всего совета…

— Совет так не думает, – сказал Ираван. – Это был наш выбор, мой и Бхарави. После отсечения мы хотели сделать со своей жизнью то, что хотим мы. Немногие делают такой выбор, это не поощряется и не афишируется. Если бы это было обычным делом, всем бы захотелось узнать, почему экстатики падают замертво после того, как их экстаз обнаружен. И тайна отсечения была бы сразу же раскрыта. Решение заключить такое соглашение далось нам нелегко…