Книга Акулий король, страница 236 – Саша Хеллмейстер

— Боже. – Шарлиз беспокойно встала, не в силах сидеть спокойно в своем кресле, и, подойдя ближе к Донни, мягко обняла его за плечи, потирая загривок. – Мне жаль. Мне очень жаль.

— Ну, – он беспомощно развел руками, – что я мог поделать? Мать – она, судьбу своего ребенка решила тоже она. Я же не деспот, запирать родную дочь в четырех стенах. Я не мог приковать ее к постели и выбросить ключ, в конце концов, она взрослая женщина, у нее есть муж… – на этом слове он ядовито усмехнулся и смолк.

Шарлиз, продолжая нежно массировать ему спину и плечи, почувствовала, как напряжены под ее пальцами все мышцы, как туго сведены. Насколько этот человек и сам на взводе и как тщательно это ото всех скрывает… он похож даже не на пружину, а на взведенный пистолет: того и гляди палец дрогнет на курке, и случится непоправимое. Донни мягко привлек ее к себе, обняв за бедро, и чуть шире раздвинул ноги, чтобы Шарлиз было удобнее стоять. Она обняла его за шею, положив щеку на макушку и чувствуя, как короткий ежик волос слегка покалывает кожу. Так они и провели немало времени, ничего больше не говоря и молча, одним только присутствием утешая друг друга, пока спустя два часа, в течение которых в палату и обратно попеременно сновал медперсонал с бесконечными капельницами, из-за двери не показался очень усталый доктор Руффо:

— С ней все в порядке, мистер Мальяно. Можете повидаться с дочкой, я подожду вас здесь. Потом надо будет решить кое-какие вопросы.

— Хорошо, – кивнул он и ласково отстранил Шарлиз, дав понять, что ей лучше остаться в коридоре. Она, пожав ему предплечье, со всем пониманием присела в кресло и сложила ногу на ногу, с беспокойством глядя в спину мужчине, которому предстояло, кроме тревог и забот о дочери, потревожиться еще об одном: о теле своего рано родившегося внука.

* * *

Донни осторожно вошел в палату и прикрыл за собой дверь. Прекрасно оборудованная по последнему слову техники, в своем роде уютная и похожая скорее на номер приличного отеля, она тем не менее напоминала о том, что была частью больницы, и запахом лекарств, стоявшим в воздухе, и тонкой стойкой с капельницей, через которую в вену Рите поступал физраствор, и прочим оборудованием, которое отслеживало показатели тела девушки, бледной и худенькой, лежавшей у окна. Она тоскливо глядела в него на панораму делового Чикаго, на огромные небоскребы и пасмурное, дождливое небо, такое хмурое, точно вся природа вместе с Ритой горевала о ее потере. Тем не менее будь Донни чуть больше осведомлен о том, что на самом деле думала его дочь, и он утратил бы последние иллюзии по поводу ее переживаний. Они, конечно, касались материнства в том числе: ей было не по себе, что такое случилось с ней, что она так рисковала своей жизнью, что она не справилась с чем-то – с вынашиванием ребенка… но в то же время подспудно Рита ощущала странное, испугавшее даже ее облегчение.

В какой-то степени несчастный младенец был для нее обузой, от которой она теперь избавилась. Тем не менее обуза эта оставила после себя тонкий шрам на сердце, и Рита пока не знала, как с ним совладать и почему ей так горько, так тошно, так противно.

Донни молча поднял стул, стоявший в углу, поднес к ее постели и сел. Он не решался потревожить дочь, не знал, с чего лучше начать разговор, – и, помявшись, очень тихо коснулся ее ладони под одеялом. Большего он выразить не смог: на глаза навернулись слезы, когда он увидел ее почти что плоский живот под одеялом. Стараясь совладать с собой и постоянно сглатывая тугой ком в горле, так, что пару раз нервно дрогнул кадык, он вперился взглядом в стену, пока слезы не закатились назад, оставив неприятное щекочущее чувство в гортани. Так бывает каждый раз, когда хочется плакать, но ты не можешь себе этого позволить.