Книга Время неблагих. Книга первая, страница 63 – Максим Далин

— Да, — сказал я. — У меня судьба, я принадлежу Предопределённости. И я, видимо, теперь за вас отвечаю.

Мы съели печенье из коробки и разделили пакетик с засахаренными орехами. Мы все ещё поели бы, но никто не торопился принести в башню еды — а спускаться нам всем одинаково не хотелось. Было слишком уютно.

Мне ещё никогда так уютно не было — и августейшим, судя по лицам, тоже было совсем неплохо. Теперь мы сидели на диване уже втроём. Грелись.

— А на самом деле это башня Эральда? — спросил я.

— Алвина, — сказал Лэрик. — Он, когда ещё был королём, здесь запирался, когда все доставали. Прислуга называет «каморкой Одержимого» и старается не соваться… ну вот, мы с Глейзой здесь устроились, как смогли.

— Рисовать и петь песни? — спросил я.

— Очень помогает, — сказала Глейза. — Рисовать придумала я, а песни — заяц, ему всегда музыка давалась. Но теперь он тоже рисует, а я пытаюсь петь.

— Живопись — не моё, — вздохнул Лэрик. — Смотри, — и перевернул один из холстов.

Та ещё оказалась картина. Там было нарисовано тощее белёсое существо с большими дикими глазами, с заячьими ушами, сломанными посредине и висящими, как у собаки, держащее свечку, в темноте, из которой тянулись призрачные сине-зелёные когтистые руки. Отвратительно и выразительно, прекрасно вообще-то.

И понятно.

— Автопортрет зайца, — сказала Глейза. — По-моему, ему неплохо удалось.

— Да вообще! — сказал я. — Здорово удалось, его высочество зря на себя наговаривают, рисуют ничего себе.

Лэрик оценил, улыбнулся.

— Только это лучше никому не показывать, — сказал он. — Нам полагается рисовать цветочки и птичек, если уж мы взялись. Сестра так и делает, у неё всякие солнечные картинки и внизу висят. А меня солнышко не успокаивает, из меня вот это лезет…

Глейза писала такое невозможное солнце, что глаза слепило. Парк, деревья в солнечном мареве, букет на окне — какое-то сжигающее, острое, недоброе солнце. Беззащитные цветы под безжалостным светом. Может, и не хотела такое или я как-то неправильно вижу, но по мне её солнечные картинки выглядели не намного уютнее, чем кошмарные уроды или печальные уродцы Лэрика.

Пели они веселее, чем рисовали.

— А почему Ильсора сюда не ходит? — спросил я. — Вы с ней не дружите?

— Она с нами не дружит, — сказала Глейза. — Она лучше нас ладит с мамой, но дело даже не в этом… не совсем в этом… — и замялась.

— Да брось, — фыркнул Лэрик и сморщил нос. — Ильсора обожает всякие сборища и благотворительность. Они её греют и подпитывают, поэтому младшенькая всегда полненькая… не то что мы, доходяги… у меня есть на этот счёт одна теория.

— Не начинай! — взмолилась Глейза.

— А если это правда? Пусть некромант послушает!

— Заяц думает, что мы такие же ушибленные, как Эральд, — сказала Глейза сердито и печально. — Что Эральд нам всем сбил настройки тем, что был благой по-настоящему, а не просто с королевским чудом. Совсем без шкуры. Отец такой же. Дядюшка Эскель был такой же, даже хуже. Бабуля Талика — заяц её не помнит, а я помню. Мы все не из людей берём благодать, а из мира…

— Вот именно, — сказал Лэрик, и его взгляд сделался очень жёстким. — А младшенькая из людей тянет запросто, они рады отдавать же… У неё королевское чудо, она всегда в благодати просто плещется, отдавать ей не жалко и не больно. И брать не стыдно. И никого особенно не жалко. И я уверен: благие короли до Эральда были ровно такие же. Не как мы — как она.