Книга Время неблагих. Книга первая, страница 60 – Максим Далин

— Просто странно, — сказал Лэрик. — Ему по всему нужно бы быть ведьмаком.

— Ведьмак ведьмаку рознь, — сказала Глейза. — Он сын Шельда, а Шельд тоже не тянет. Поэтому отец его так любит. Приятно разговаривать с тем, кто не пытается тебя сожрать.

— А что я не тяну? — спросил я, хоть уже начинал понимать.

— Благодать, — сказала Глейза. — Что всего удивительнее — ты ж её чувствуешь?

— Да, — сказал я. — Конечно.

— Вот, — Глейза подняла палец, чуть улыбаясь, и сказала брату: — Понял теперь, бестолочь?

— А Эральда-то вы зачем достали из рамы? — спросил Лэрик.

Глейза мотнула головой, выдернула из причёски шпильки, снова мотнула. Рассыпала по плечам золотистую гриву. Невероятно красивая, уставшая и больная принцесса. И тёплая, очень тёплая. Как-то иначе я начал её видеть — и она казалась ещё красивее, чем в столовой. Её бы нарисовать…

— Он сказал, что хочет улыбку скопировать. А меня занесло. У тебя когда-нибудь было такое, что аж больно, когда кто-то закрывает дыру? — и потёрла грудь, будто сердце у неё щемило. — Как тебя звать, паж? Ах да, Валиен… Валиен, я ужасно дурила внизу, забудь.

— Сюпруг до костей обожрал? — спросил Лэрик сочувственно.

— Все хороши, — фыркнула Глейза. — Рошер, мама, Даурин, Преподобный Хирс… да ну. Хорошо, что сегодня никуда идти не надо. Я бы и завтра не пошла, но — с утра благотворительный бал в ратуше, вечером — в оперу, к ночи снова один скелет останется, а Рошер непременно сунется мои кости догрызть. Как подумаю — тошнит.

— Набить бы ему морду… — мечтательно сказал Лэрик.

— Я попробую, — сказала Глейза. — Всё ещё тошно, заяц.

— Понял, — Лэрик даже улыбнулся тенью улыбки, встал и подошёл к пианино.

То, что произошло дальше — как в старину говорили, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Лэрик открыл клавиши и врезал. Здорово, надо сказать, врезал — как профессиональный тапёр в каком-нибудь паршивом заведении, где собирается шпана и всякие такие девицы. Мелодия — вот точно такого сорта. Похабнющая — у меня челюсть отвисла. Но это ещё бы полбеды.

Потому что он запел. Принц. С такой интонацией, что у меня щёки вспыхнули.

— Тёплым вечером бродишь по бульвару,

Может, встречи ждёшь или ищешь пару?

Жизнь, Эрика — смех, истерика,

Дойдём до скверика — и фарт лови!

И у Глейзы вспыхнули бледные щёки. Она вскочила и подхватила с жаром и азартом:

— Смейся, Эрика, целуйся, Эрика,

Зли святош — забудь запреты, Эрика,

Ты ни слов, ни дел не бойся, Эрика —

Крошка Эрика, бойся лишь любви!

— Подпевай, ведьмак! — подмигнул Лэрик и выдал лихую импровизацию.

— Я слов не знаю… — пробормотал я, ухмыляясь и чувствуя себя ужасно глупо.

— Учи! — весело приказала Глейза.

И они допели до конца. Текст — чем дальше, чем красочнее. А пели просто здорово, с огоньком пели, так, как и надо петь такие рискованные глупости.

А пока они пели, я видел и чувствовал, как они разжимаются и успокаиваются. Румянец у них появился, блеск в глазах. И под конец песенки они согрелись и светились так, что это было почти видно — искристым таким ореолом, только прищурься.

— Слушайте, — сказал я, когда они допели, — а откуда вы-то слова знаете?

— На каком-то пьяном сборище зажигал Сэгл из Малого Совета, — сказал Лэрик. — А у меня редкостная память на рифмованную чушь. Глейзе очень понравилось.