Книга Фарфор Ее Величества, страница 91 – Максим Далин

— А Писание ты у него не взял, — сказал я. — Как же будешь петь?

— На память, — махнул рукой Ричард. — Я этот чин хорошо помню, не беспокойся. А если что и прибавлю от себя — Господь простит.

Я перестал к нему приставать. Ричард всегда лучше меня чувствовал такие вещи. Раз говорит — значит, хорошо знает, пусть.

Я вообще нервничал гораздо больше, чем Ричард. Зато Индар был, кажется, просто в ужасе. Он снова стоял рядом с нашей звездой, обхватив себя руками, но фигурально взять себя в руки ему, похоже, не удалось: его заметно потряхивало.

— Чего боишься, ваша светлость? — спросил Барн, вытаскивая нож, чтобы зажечь звезду.

— Не знаю, что будет, — еле слышно сказал Индар. — Даже не представляю.

— Ладно, — сказал я. — Давай, Барн, поехали. Мессир Эглир, погасите электричество, пожалуйста.

Эглир дёрнул сонетку лампы, столовая погрузилась в темноту — только горели в поставленных прямо на пол подсвечниках свечные огарки и слабо светились лунные небеса за окнами. Барн резанул руку — и звезда вспыхнула тем самым, правильным, тёплым и мягким светом, похожим на свет свечи, которым у нас дома сопровождался этот обряд.

Рэдерик смотрел восхищённо — и в его глазах ясно горело отражение этого света. Эглир наблюдал, щуря глаза. Лицо его выглядело совершенно непроницаемым.

Ричард запел высоким дискантом, впрямь как семинарист в храме, а звезда светилась всё ярче, и я подумал, что всё идёт отлично. Но Индар стоял поодаль, в струнном напряжении, обхватив себя руками, — и я боялся позвать его поближе, чтобы не помешать Ричарду.

А Ричард бросил на Индара быстрый взгляд — и вдруг выдал всё той же семинарской скороговоркой:

— Из Сумерек взываю, Господи, помоги, освободи, очисти и дай разглядеть пути во тьме — и этой бедной душе, и всем нам, грешным, смертным по разные стороны бытия. Дай капельку света тому, кому нужен свет, Господи, и подай знак, что позволяешь покамест идти по смертной стезе…

Что он делает, подумал я. Он что, забыл слова? Или…

И в этот момент призрачное тело Индара растаяло в клочок светящегося тумана — и этот бледный свет втянулся в протез, впитался, как вода в губку. Ещё несколько мгновений протез тоже светился еле заметным тёплым светом, как воск горящей свечи, — и в один миг всё пропало и погасло.

Я даже не понял, получилось у нас что-то или нет: я видел обряд раз пятьдесят, но никогда не видел — такого.

И тут протез… наверное, уже надо сказать «Индар» — сел в центре погасшей звезды. Рывком. И мотнул головой.

Эглир снова дёрнул сонетку — и мы все зажмурились от резкого света.

— Голова раскалывается, — сказал Индар, поднимая руку к голове. Я узнал голос и поразился, как душа Индара сама привела голос в соответствие с собой. Впрочем, со мной было так же. — Болит, как с похмелья. Так и должно быть?

— Нет, — удивился я. — Хотя… может, это потому, что череп был расколот? После очень тяжёлых ран тела бывает… слегка неприятно.

— Ничего себе «слегка», — фыркнул Индар, сделал попытку встать и сел снова. — Меня словно били палкой.

— Так и рёбра все были поломаны, — сказал Ричард. — А черепушку Фогель из кусочков клеил, как рукоделие какое. Ясно, что поболит маленько. Третий Узел, что ж ты хочешь… полная телесность. Своё ощущается, а своё у тебя — кости.

— Вот спасибо, — Индар встал и принялся отряхивать брюки. И тут, видимо, осознал всё до конца.