Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 91 – Максим Далин

Я увидел богатый дом, изящный, подобный искусной фигурке из терракоты, окружённый обширным садом, где более прочих растений росло розовых кустов. Этот дом окружал высокий глиняный же забор, но резные ворота распахнули настежь – и двор, вымощенный брусчаткою в виде шестиугольников, весь заливала кровь. Видно, именно тут жили знатные господа; верная стража защищала их, не щадя себя. Кроме мёртвых тел язычников, я увидал также убитых солдат принца – и в особенности меня поразила голова с рыжею бородой, отрезанная напрочь от тела и валяющаяся в чёрной луже, словно ненужный предмет. Защитники дома, впрочем, были все убиты, а солдаты, как видно, обшаривали покои, злобно и радостно смеясь. Многие вытаскивали на двор изящную и необычную на вид домашнюю утварь. Двое солдат откупорили прозрачный сосуд тонкой работы с притёртою пробкой, уверяя товарищей, что в нём вино, – но, открывши, убедились, что он содержит благовонное масло, и с досады выплеснули жидкость на землю; оттого в воздухе запах крови и дерьма смешивался с тончайшим цветочным благоуханием. В жаркий день чёрные злые мухи слетелись на диво быстро и с жужжанием ползали по живым и мёртвым.

Женских воплей внутри дома было не слышно, зато кто-то мерно то ли скулил, то ли подвывал, подобно побитому псу. На меня никто не обращал внимания; я подошёл близко к дому – и тут увидел чёрного юношу младше меня, всего залитого кровью, лежащего у самой стены и тщетно цепляющегося за неё в попытках встать. Он вовсе не напоминал бойца, а скорее был привилегированным слугою: рубаху, промокшую насквозь от крови, украшало золотое шитьё, а самая фигурка юноши выглядела слишком субтильною для любой драки. Я подбежал к нему, чтобы помочь чем сумею, – но, разглядев, как кровь хлещет струёю из глубокой дыры под рёбрами, понял, что не удержу несчастного на этом свете.

Бедный язычник, ухватившись за меня руками и пятная мой балахон кровавыми отпечатками, всё пытался подняться, хоть душа и покидала его. Я приподнял его, как сумел, и спросил:

— Чего ты хочешь, добрый брат? Что я могу сделать?

Он облизнул губы и сказал, глядя на меня отчаянно:

— Голуби господина… Там, на башне…

— Что же с голубями? – спросил я, сколь мог, ласково.

— Смерть… выпусти… – еле вымолвил он сквозь удушье. – Голуби… Нут…

— Я выпущу, – пообещал я истово, готовый плакать над ним. – Выпущу, клянусь Господом, усни с миром.

Я ясно увидел, что раненый успел меня понять, потому что вроде бы даже улыбнулся дрожащими губами, – а уже в следующий миг его глаза остановились и остекленели. Я опустил на них веки и положил тело на траву, а после отправился в башню, больше почти ни о чём не думая.

Солдаты, что хозяйничали в доме, не обращали на меня внимания, только отталкивая, если я оказывался у них на дороге; на своих мертвецов они глядели так же мало, как и на мёртвых язычников, а на свои раны и вовсе не глядели, если раны не стесняли свободы их передвижения. Я прошёл до башни беспрепятственно; резная дверь её оказалась приоткрыта, и я, вошедши, поднялся по крутой винтовой лестнице. Башня возвышалась над городом изрядно: выйдя на площадку, я увидел и наши корабли у здешнего берега, и бедный город, весь окутанный дымом и пылью, и фонтан, всё ещё весело бьющий посреди базарной площади, и мёртвые тела, и мечущихся по улицам лошадей из разрушенных или подожжённых конюшен… В нише под навесом я увидел небольшой вольер, внутри коего обитали голуби, чистенькие и белоснежные, как кипень. Вольер этот был вычищен с большим тщанием, а в кормушках я заметил отборное зерно.