Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 90 – Максим Далин

Мои добрые родители, отдавая своего младшего сына служить Господу, разумеется, имели в виду мою жизнь в качестве воина Божьего. Сражаться со злом, в каком бы обличье оно ни предстало – моя миссия и цель. Я, воин Божий, не опущусь до личной мести, но буду изыскивать пути служения добру.

Не принцу. Господь нас рассудит.

Прекрасен был этот город, терракотово-красный, подобный драгоценному сосуду на зелёном шёлке – и хрупок подобно драгоценному сосуду. Душа моя омылась слезами: я видел весёлую пристань с рыбацкими судёнышками в цветных лоскутьях косых парусов, стены, вылепленные из красной глины, и купы яркой зелени над ними, горожан с тёмными лицами, в пёстрой одежде – детей, женщин, укутанных с ног до головы в шёлковые плащи, мужчин в винно-красном и пурпурном, глядящих настороженно и тревожно…

Это был мой грезовый языческий город, город из жарких стихов Дхаан-Шеа, моя детская мечта о дальних странах – и я видел его последние мирные минуты. Язычники не знали пушек – это не делало их в моих глазах ни слабыми, ни глупыми, но они вправду не использовали порох.

Корабельная артиллерия превратила этот город в преддверие адово, в кошмар из воя, грохота, воплей и смерти. При сём присутствуя, я не мог справиться с тошной ненавистью к принцу и его людям, не имел сил душевных, прости мне, Господи. Я не мог видеть, как рушились эти терракотовые башенки, а взметнувшаяся пыль, смешанная с дымом, оседала на кровавые ошмётки разорванных тел; я чувствовал себя совершенно бессильным изменить хоть что-нибудь – сидя между палубными надстройками, зажмурившись, бесполезно зажимая уши и безнадёжно пытаясь молиться за упокой невинных душ, до тех пор, пока кто-то не ударил меня походя. Солдаты принца спускались на берег.

На моём бедном теле полоски целой кожи не было – прежде я старался не двигаться без нужды, однако же в несчастный город отправился. Льняной балахон пришёлся мне, словно власяница, от резких движений в глазах темнело, но мне казалось, что там, в городе, мне будет дано больше возможностей прийти на помощь хоть кому-нибудь. Странным образом мне и в голову не пришло, что кто-то из язычников, в ужасе и ярости от вторжения, может убить меня так же, как любого из головорезов принца – ни малейшего страха, видит Бог, я не чувствовал.

Солдаты, бранясь, били и толкали меня, но в шлюпку всё же впустили. Я желал оказаться подалее от принца, но напрасно опасался его, ибо ему в раже и азарте не было дела ни до чего, кроме как до грабежа умирающего города. Вместе с головорезами я высадился на берег. Солдаты с радостными и злобными воплями побежали вперёд, размахивая обнажёнными саблями; я тут же отстал, каждый шаг давался тяжело и больно. Горожане убежали с пристани при первых же выстрелах; шум боя, вопли, пальба из пистолетов слышались где-то дальше. В клубящейся пыли остались лишь мертвецы; вид убитой женщины, ничком лежащей в траве, чёрной от крови, заставил меня двигаться быстрее.

Но бой всё равно закончился раньше, чем я добрёл до базарной площади. В городе, очевидно, не нашлось бы и двух сотен обученных солдат, способных противостоять нашим безумным воякам; теперь кровь язычников остывала на их красных шёлковых рубахах, а драки вспыхивали и гасли там, где уцелевшие мужчины пытались остановить грабителей. Я прошёл ещё немного – и перед моими глазами оказалась именно та картина, какую я тщился отогнать от себя молитвами.