Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 88 – Максим Далин

Я не присный и в свиту святого отца нашего попал по случаю, лишь благодаря склонности к изучению чужих наречий. Настоятель нашей обители во имя Подвижника Феликса, беседуя с послом Иерарха, отозвался обо мне с похвалой, как об искусном переводчике. Тот сообщил его святейшеству, а впоследствии при дворе Иерарха понравился мой перевод сочинения Дхаан-Шеа под названием «Дорожная пыль». Не знаю, благочестивым ли огнём я горел, переводя сию поэму, но был уж точно одушевлён тою же любовью к сущему, что и древний языческий поэт, с которым я несравним талантом и который покинул мир, не узнав истины, а лишь её предчувствуя. Вероятно, Святой Отец именно это и оценил.

Потом его святейшество говорил мне: «Так и должно, дитя. Надлежало бы и впредь проникаться светом истины, исходящей из любого источника. Мне по сердцу, что твоя любовь к истине сильнее благочестия и посему не позволяет искажать мысли язычников в соответствии с нашей, знакомой мудростью», – и был добр и щедр безмерно, даже позволил читать языческие сочинения из своей личной библиотеки.

Два года я был так счастлив, как только может радоваться жизни дитя Божие. Мне приходилось читать и переводить не только поэмы и философские трактаты; в библиотеке нашлось великое множество трудов по землеописанию и истории языческих земель. Зная наверняка, что никогда не покину стен святой обители, я грезил наяву о далёких краях и неведомой жизни; мысль о мудрости, светоносной и благостной, но воистину отличной от нашей, всё глубже укоренялась в моём рассудке. Простые монахи, с которыми я имел общение прежде, были склонны третировать любую непохожесть на обыденное как грех и зло; свита же его святейшества, столпы веры, осиянные образованностью и проницательностью, лишь отмечали необъятность промысла Господня и его любовь к самым невероятным из своих созданий.

Его святейшество иногда, выезжая из резиденции, брал меня с собой в качестве писца. Мне случалось писать под диктовку письма важным особам; я не был удивлён, записывая отеческие наставления его святейшества принцу Антонию – но до глубины души поразился, узнав, что сам передам письмо.

Я не знал мира, а мир, заключающийся в светском обществе вельмож и военных чинов, и не стремился узнать. Я был вполне готов заочно считать каждого из мирян, занимающих столь важное положение, образцом благочестия, разума и доблести – и вовсе не желал менять это мнение. Меня бы осчастливило предложение отправиться на Чёрный Юг с миссией, но ужаснула необходимость участвовать в войне на Чёрном Юге. Я вообще не хотел смотреть, как убивают людей – и в особенности не хотел смотреть, как убивают моих грезовых язычников.

Моё отвращение к войне как проявлению зла было столь нестерпимо, что я даже посмел возразить.

— Ваше святейшество, – взмолился я, – нельзя ли мне избежать этого похода? Я хотел бы беседовать с языческими философами о Боге, а не глядеть, как их расстреливают из пушек!

Святой Отец скорбно вымолвил:

— Видишь ли, дитя… Принц Антоний, к сожалению, не обладает избытком рассудительности и любви – хорошо, если он имеет упомянутые качества хотя бы в достатке. Он крепок в вере – и не видит иной службы Господу, чем война… есть много обстоятельств, вынуждающих меня позволить этот поход. Я надеюсь, что ты станешь его путеводным светочем; недостаток его любви будет компенсирован твоей чрезмерностью.