Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 160 – Максим Далин

Со мной – тени Тхарайя. Я могу спасти своего ребёнка и своих вассалов. Если захочет Господь и если кости Нут лягут хорошо, то, быть может, у меня получится спасти ещё кого-нибудь. Но, как бы моя душа ни рвалась к этому отчаянно, я не могу спасти всех, кому грозит беда.

Кажется, с осознанием этого я стала взрослой.

Вернувшись в свою комнату, я поразилась темноте мира за окнами. Похоже, ужасная ночь не собиралась кончиться на рассвете. Ненастная мгла облегала небеса до горизонта; весь чистый небосвод Ашури был наглухо закрыт тяжёлыми тучами.

В покоях было холодно. По приказу Лаа-Гра ворота в сад закрыли резной решёткой, но сквозь неё свободно втекал неожиданно холодный и сырой воздух, будто ещё не кончилась ранняя весна. Резко пахло влажной травой. Мы ушли из зала в комнату с узкими оконцами в цветных витражах, по которой не гулял сквозной ветер; Шуарле затворил дверь и зажёг светильники. Здесь мне показалось уютнее, чем в моих обычных апартаментах: за время нашего отсутствия слуги Дворца убрали трупы, но, проходя опочивальней, я едва не наступила на пятно крови, впитавшейся в ковёр.

Кровь Зумруа… Стоило подумать об этом, как помимо воли вспомнилась и госпожа Бальшь – её окутанное чёрным хрупкое тело, неловко лежащее на полу. Железные руки Лаа-Гра на её тонкой шее… Лаа-Гра сломал её шею, вдруг поняла я, это было очень просто для него – и слёзы полились сами собой.

Шуарле обнял меня, я спрятала лицо у него на груди – и он не сказал: «Улыбайся, принцесса». Я оплакивала госпожу Бальшь, которая, возможно, сделала в жизни много непоправимого зла, но любила Тхарайя и была добра со мной. Я поплакала над Зумруа, думая об уцелевших из свиты госпожи Бальшь: судя по ужасу в глазах Эрлие, их ждала самая жалкая участь. Я вспомнила о Гулисташь, о других женщинах из нашей свиты – на них у меня уже не хватило слёз, я только хныкала и кусала губы. О Тхарайя я не могла даже думать.

Шуарле молча гладил меня по спине. Чья-то рука – Сейад? – протянула мне чашку с отваром ти:

— Э-э, Лилес, весь мир нынче плачет по государю – но по государю Манолу, не по государю Тхерану. Что бы ни случилось завтра – сегодня ещё жив твой мужчина, слышишь ли? Не режь себя мыслями – младенцу от того тоже больно, глупая ты!

Я хлебнула ти, отдающий холодком степных трав Сейад – и этот холодок слегка остудил мою горящую голову. Напряжение потихоньку сходило на нет, оставляя только ноющую боль в висках и ту тяжесть, какая всегда сопровождает бессонную ночь. Шуарле расстелил для меня постель, и я прилегла, почти не раздеваясь, скинув только платок и плащ, рядом с малышом.

Эд ухватился за меня и моментально уснул; я чувствовала безмерную усталость, но поняла, что сразу уснуть не удастся: было никак не найти удобную позу. Раадрашь присела на ложе у меня в ногах, Шуарле – на ковёр рядом; их присутствие отогревало меня, но не помогало отогнать мучительную тревогу.

Я слишком много услышала за эту ночь – и слишком многого не поняла.

Сейад обтирала платком, смоченным в настое трав, моё заплаканное лицо – и что-то мурлыкала про себя. Её мурлыканье и прикосновения странным образом прояснили мои мысли.

— Сейад, – спросила я неожиданно для себя, – а почему врата в горах Хуэйни-Аман можно закрыть только ценой жизни? Неужели, чтобы победить в войне, непременно нужно погибнуть? И что это за победа, если победитель мёртв? Мне кажется, ты знаешь…