Книга Костер и Саламандра. Книга 3, страница 31 – Максим Далин

Южане не дадут соврать: у них такие вещи особенно красочно выглядят, и их порой можно прекратить только страшными обрядами, кровавыми жертвами – чудовищным искуплением, которое ещё не всегда и принимают.

Тётка Ика всё-таки умница. Они вообще бывают на редкость умными житейски, эти тётки, бабки, повитухи, травницы… Выбрала идеально точные слова: объяснила Долике, что, останься она духом, конец Дорину.

Брат сестрёнку опять спас – и ещё очень много кого, я даже представить боюсь, чем вся эта история могла бы закончиться.

Поэтому мы все их утешали, веселили, спрашивали, чего они хотят, как бы им было приятно выглядеть. Всё показывали, на что они хотели смотреть.

Дорин хотел быть человеком. И мы ему сделали самое реалистичное, самое достоверное, какое у нас с Фогелем только получилось, человеческое тело, привязали его тремя Узлами. Он чёлку себе захотел, захотел, чтоб ему веснушки вернули, – покойная мать говорила, что это звёздные метинки, Божье благословение, – мы с Гленой ему веснушки нарисовали, лицо у него было почти живое.

Узлы Дорину я вязала сама – и в тот момент, когда его звезда начала светиться, свистнула свою собаку. Точно знала, что и Дорин будет не против, и Небо будет не против этой капельки чуда для моей псинки… а у Тяпки будет немного больше настоящей жизни. Так и случилось: надо было видеть, как они с Дорином носились вместе, а потом обнимались, во дворе, под луной, в этом ветре, тёплом, солёном…

— Хорошо, что реветь не могу, – сказал мне Дорин. – Я собак люблю.

А Тяпка радостно хахала и совала ему голову под ладонь, чтоб гладил.

Но с Доликой вышла совсем другая история. Ей не хотелось – человеком и девочкой. Ей хотелось – машиной. Я ей пообещала, что она будет машиной, – и ей это душу грело и лечило. Мы с Фогелем и Динглом сделали ей механическое тело, как сумели, добавили бронзы, всю механику прикрыли полупрозрачным каучуком, чтобы просвечивало, а шарниры даже не попытались прикрыть. В фаланги пальцев она попросила стальные плашки с шипами, кулак у неё стал как кастет. Практического смысла не очень много, но ей понравилось. Маску Долика нам запретила раскрашивать, велела оставить белый фарфор, мы только белые ресницы наклеили – чтобы песок в глаза не попадал. Человеческих ощущений ей не хотелось вообще – и я её привязала двумя Узлами всего. А ещё ей белого хотелось, чистоты стерильной. Жутковато она выглядела – белая девочка, волосы белоснежные, белый фарфор, платье белое, глаза из матового белого стекла, – но на себя с наслаждением смотрела в зеркало подолгу. Прикасалась к себе – и, мне кажется, просто в болезненное удовольствие ей была фарфоровая бесчувственность.

В общем, ребята стали меньше похожи друг на друга. Зато Долика перестала шарахаться и скидывать руку Дорина, если он её обнимал. И было ещё кое-что.

Когда я привязала душу Долики, то точно не ожидала, что она начнёт так же носиться по госпитальному двору с собакой, как её брат. Она из часовни вышла медленно и осторожно, будто прислушивалась к себе, Дорин её встретил… я решила дать им поговорить, не мешать, отозвала Тяпку, ушла разговаривать с братцем Фрейном и Фогелем. И поэтому меня просто поразило…

Визг. Долика визжала.

Не от ужаса, а восхищённо, как визжат девочки, когда купаются. И через миг Дорин так же восхищённо заорал. Это не они – я перепугалась, выскочила из часовни в ужасе, а Тяпка понеслась во двор впереди меня.