Книга Перелётная Птица, страница 83 – Нора Ольвич

Внутри зрел бунт, тихий и отчаянный. Хотелось кричать, но слова застревали в горле, превращаясь в ком обиды и разочарования буквально во всём.

Сославшись на плохое самочувствие, пропустила завтрак. А после и обед. Еда казалась ненужным бременем, была сыта всем по горло. Мир за окном был сер и уныл. Тишина огромного дома давила, хотелось сбежать, исчезнуть, но бежать было некуда, да и не от кого.

От себя не убежишь.

Не было желания жить.

Не подумайте ничего плохого. Жить не хотелось именно «так». Нужно было срочно найти выход, вырваться из этого замкнутого круга.

Но как?

Упрекать отца, а затем ловить сочувствующие взгляды всех вокруг. Ведь об этом недоразумении узнают все родные.

Что сделает с полковником Лопухиным пожилой, раненный в бедро и ногу на войне генерал, отстаивая честь своей старшей дочери? Генерал, у которого жена сбежала с любовником. Мы опять будем у всех на слуху. Как доказать, что не дала повод и не писала первой, что бальные карточки не специально оставляла…

И вновь по кругу по тем же «что» и «как».

Не заметила, как солнце стало клониться к закату. Рада была, что Елизавета поутру с маменькой отправилась в гости к своей тётушки по отцу. Однако не хотела слышать шума в своём крыле, который дал бы понять, что сестрица вернулась.

Не слышала, как дверь отворилась в светёлку.

Настолько глубоко ушла в себя, что кажется, будто и не дышала вовсе. За окном ветер завывал, ища возможность проникнуть в дом. Привычные звуки не могли вывести из оцепенения.

И только голос, раздавшийся совсем рядом, поднял бурю.

Хотелось разрыдаться, уткнувшись в родное плечо.

— Бабуля.

— Что это ты, девонька, до сих в постели? Женские недомогания прошли уже как неделя. Жара нет. А ну-ка, отдай мне то, что утром тебе мажордом Ильич вручил.

Она строго протянула руку и свела брови. В этот момент, я вдруг с удивлением поняла, что у бабушки с нянюшкой была своя «работа». Они про меня ведали ежеминутно и ежечасно то, чего я даже и сама не знала.

— Держите! Что мне делать с этим?

Отдала ей письмо.

— Только генералу не говорите, умоляю. Стыд-то какой.

— Зачем карточки оставила на балу? Только честно!

— Танцевать в угоду всем, не хочу. Не по нраву мне это занятие. Не искусство, баловство одно и кривляние. Ярмарка невест. Как на базаре. Что коней тех на продажу привели.

— А как же иначе партию составить?

Отвернулась к окну, глотая слёзы, а после не смогла удержать их. Катились, обжигая щёки, словно маленькие осколки льда, напоминая о зиме в душе. Пейзаж за стеклом казался размытым, лишённым красок, как в принципе и собственное будущее.

— Не писала я ему. И повода не давала. Ненавижу! В деревню завтра уеду с братцем. Велю никого не допускать.

— Ш-ш. Душа моя. Верю. Я знаю тебя как самоё себя. Конечно, верю и всё вижу. Дитём с рук не спускала, мне ли не знать.

Бабуля прижала к себе, нежно целуя в висок и рукой разбирая сколотые кое-как волосы.

— Взвалила на себя столько работы. Всё сама и сама. О нас все твои беспокойства. Разве же мы не видим, как чудно живём в последнее время. Всё по уму, всему учёт. Не позируй больше живописцу. Всё живое из тебя тянет портрет покойницы Елизаветы. Посмотри на меня. Вот. Улыбнись. Душа моя…

Ласковый взгляд всё понимающих глаз бабули!

Как же я про него забыла?