Книга Перелётная Птица, страница 20 – Нора Ольвич

И поэтому, я просто включала логику, вспоминая из того, что проходила в школе и в институте . Проверяла на пригодность любой возможный расклад.

Кивая головой, в согласии, подтверждая, что она моя няня, женщина безмолвно утирала слёзы.

— Хочу к себе. Мне нужно побыть одной. Но я прошу быть рядом. Можно?

И ей не нужны были больше слова или подтверждения. Любовь нянюшки была всё поглощающей. Казалось, протяни руку и можно было ощутить её чувства.

Женщина не требовала больше слов, не нуждалась она и в доказательствах: - просто готова было принять меня любой. Безмолвный труд по догляду за княжной не испытывал усталости, не кричал от жалоб. Он и трудом-то не был для той, которая любила мадемуазель Эжению как родное дитя.

Так думала я в тот момент про эту женщину. Узнав позднее, что няня - она просто крепостная.

Однако я должна была бояться её. Ведь она сразу могла распознать подмену.

Но нет.

Мы шли коридорам и погружались в старый московский, боярский быт. И мне становилось спокойнее. Потолки, украшенные резьбой, арками устроенные переходы. Здесь, в этой части дома, время казалось остановленным, и каждый наш шаг нарушал его покой, даруя мне возможность прикоснуться к прошлому.

На сундуках, стоящих возле окон и на подоконниках лежали предметы быта, о которых я только читала в исторических романах. Керамика с замысловатыми узорами, медные подносы и силуэты старых ламп: - воспоминания сквозь века.

Картины на стенах.

Здесь не было места суете современного мира.

Я имею в виду того, который я оставила только что за дверью. Про двадцать первый век я уже и не вспоминаю.

В парадной комнате этого дома как раз было всё обставлено на европейский манер. Это было сделано для гостей, ведомо.

Я окрестила их «великолепными палатами», построенными на образец венецианских. Вероятно, по проекту одного из иностранных архитекторов, которые вместе с русскими строителями украшали столицу произведениями церковного и просто житейского зодчеств по приказу Петра I.

А вот в местах, которые были непоказные для гостей, я увидела ту старую, боярскую Москву, которую иногда показывали в фильмах.

Вздохнув, желая уже быстрее дойти; от слабости делая вид, что всё это привычно мне, вспомнила «Отче Наш» и, наверное, что-то произнесла. Потому как нянюшка встрепенулась, и испуганно взяв меня за рукав платья, изумлённо присматриваясь к его ткани, вдруг сказала, что идти нам нужно не так, как обычно.

Путь мы держали в те комнаты, в которых когда-то любила заниматься рукоделием моя матушка.

У них окна всего на всего, на двор и находились «оне на антресольном этаже».

О, как!

— А мои …?

— Её сиятельство княгиня Наталья Васильевна отдала их своей младшей сестре, сироты они обе...

— И что?

— И мадемуазель Барбара…

— Кто?

«-Барби»?

Я в недоумении взирала на остановившуюся женщину.

— Мадемуазель Варвара, оне уже, как заселились давно. И в свет выезжать начали. Их первый сезон. Он очень важен. Партию хорошую ей пророчат, вот и предложения уже поступать начали. Красавица она. Но в Питер дамы собрались - наступления француза боятся, вас вот только ожидали. Всё про Христорождественский женский монастырь в Твери судачили, я слыхала. Будто по пути он.

Я хмуро кивнула в ответ. Женщина ещё хотела что-то сказать, однако мой шёпот остановил её.