Книга Измена. Ты узнала правду, страница 9 – Тата Ос

— Примерно. У всех по-разному.

Я не знаю, что ответить. Полгода — это апрель. Весна. Мне тридцать пять, и у меня никого нет. Перспектива кажется туманной и не моей. Я прощаюсь, оставляю на столе конверт с гонораром и выхожу в коридор.

— Ну вот, — говорит Ольга, нажимая кнопку лифта. — Официально на полпути к свободе.

Я молча смотрю на мигающий индикатор этажей и думаю о том, что «свобода» звучит подозрительно похоже на «одиночество». Впрочем, какая разница. Одиночество я уже пережила — там, в спальне, когда поняла, что мужа у меня больше нет.

На улице светит солнце. Ноябрьское, бледное, не греющее. Мы садимся в машину. Подруга заводит мотор, но не трогается с места.

— Слушай, — говорит она, глядя на руль. — Я знаю, что сейчас не время. Но Гриша звонил мне утром.

Я резко поворачиваю голову.

— И что ты?

— Я сказала, что ты жива, здорова, и чтобы он не смел тебя искать. А он сказал... Свет, он сказал, что любит тебя. И что это была глупость, минутная слабость.

Слова режут воздух, как битое стекло. Люблю. Глупость. Слабость. Все те же слова, что пишут в женских романах, когда герой-изменщик просит прощения. Но я не героиня романа. Я просто Светлана, которая вчера собирала вещи в хозяйственные сумки.

— Как он мог, — говорю я тихо, — говорить о любви, когда за несколько часов до этого целовал другую? Как у него это помещается в голове?

Ольга пожимает плечами. Она не знает. Никто не знает, как помещается в мужской голове любовь и измена одновременно. Может быть, у них там отдельные ящички, и они не пересекаются. А может, это просто слова. Сотрясение воздуха, которое ничего не значит.

— Я больше не хочу о нём слышать, — говорю я. — Вообще. Ты можешь передать ему заявление и сказать, чтобы больше не звонил ни тебе, ни мне?

— Могу.

Ольга кивает и наконец трогается с места. Мы едем молча. Я смотрю в окно на прохожих, на витрины, на голубей, копошащихся у лужи. Обычная жизнь. В ней есть место для развода, для адвокатов, для «не сошлись характерами». Но я пока не понимаю, где в ней место для меня.

Вечером Оля уезжает к Грише с заявлением. Я остаюсь одна в её квартире. Сажусь на диван и пялюсь в выключенный телевизор. В голове крутится фраза Арины Сергеевны: «Разведут через месяц после подачи заявления». Месяц. Тридцать дней. Потом мне пришлют свидетельство о расторжении брака, и я стану свободной женщиной.

Свободной для чего? Для кого? Пока что свобода — это пустая квартира подруги, две сумки с вещами и телефон без пропущенных звонков.

Я закрываю глаза. Перед внутренним взором всплывает лицо Гриши, когда он стоял в прихожей с пакетом апельсинов. Растерянное, виноватое, но всё равно какое-то сытое. Он уже наелся предательством, переварил и пытался отрыгнуть извинения. А мне расхлёбывать.

Открываю глаза. Нет. Хватит. Я сама выбрала уйти. Я сама подписала заявление. Я сама строю новую жизнь, даже если она пока похожа на развалины.

Звук ключа в замке. Ольга возвращается. В руках у неё сложенный пополам лист.

— Подпись есть, — говорит она. — Он молчал. Просто прочитал и подписал. Спросил только: «Ей точно ничего не нужно?» Я сказала: «Ничего».

Я беру заявление. Внизу — его подпись. Чуть кривая, с нажимом. Рядом с моей. Семь лет умещаются в две строчки.

— Завтра отвезу в ЗАГС, — говорю я. — И всё.