Книга Измена. Ты узнала правду, страница 24 – Тата Ос

— Девичью возвращаем?

— Да. Воронцова.

Она кивает и вбивает данные. Всё. Ещё одна бюрократическая смерть моего брака. Я выхожу из паспортного стола на морозный воздух и чувствую, как Воронцова Светлана Алексеевна просыпается где-то внутри. Ковалёвой я была семь лет. Воронцовой — первые двадцать восемь. Пора возвращаться к истокам.

В пятницу вечером я стою перед шкафом и выбираю платье. То самое, тёмно-синее, которое покупала на корпоратив два года назад и ни разу не надела — Гриша сказал, что оно слишком вызывающее. Вызывающее? Обычное платье до колена, с открытыми плечами. Просто ему не нравилось, когда на меня смотрят другие мужчины. Теперь некому запрещать.

Надеваю. Смотрю в зеркало. Плечи открыты, линия шеи чистая, спина прямая. Я выгляжу как женщина, которая идёт на свидание. Не на «встречу за кофе», не на «просто поужинать», а на полноценное, взрослое, осознанное свидание.

Ресторан оказывается на набережной, в старом кирпичном здании с арочными окнами. Внутри приглушённый свет, свечи на столах, живой рояль в углу. Пианист играет что-то из Гершвина — негромко, ненавязчиво. Дмитрий уже ждёт меня за столиком у окна. При моём появлении он встаёт, и я замечаю, что он надел пиджак. Не свитер, не куртку — пиджак. Готовился.

— Вы сегодня другая, — говорит он, отодвигая для меня стул.

— В хорошем смысле?

— В очень хорошем.

Я сажусь и ловлю его взгляд. Он смотрит на мои плечи, на шею, на волосы, которые я уложила мягкими волнами, и в его глазах я читаю то, что мужчина не может скрыть, даже если захочет. Восхищение. Чистое, не пошлое, но совершенно очевидное восхищение. От этого взгляда внутри разливается тепло.

Мы заказываем ужин. Говорим о мелочах: как прошла неделя, как испытания моста, как дела у Даши в школе. Смол-толк, разминка перед серьёзным разговором. Я знаю, что он будет. Мы оба знаем.

Когда официант уносит тарелки и приносит чай, Дмитрий откидывается на спинку стула и смотрит на меня долгим взглядом.

— Света, — говорит он, — мы оба взрослые люди. И у каждого за плечами своя история. Я хочу рассказать тебе свою до конца. Если ты готова слушать.

— Я готова.

И он рассказывает. Не так, как в кофейне — коротко и пунктирно, — а подробно, с деталями. Он рассказывает про Катю. Про то, как они встретились на первом курсе института — она рисовала эскизы, он их ругал за нереализуемость. Про то, как они спорили до хрипоты, а потом целовались в аудитории. Про свадьбу на четвёртом курсе — бедную, студенческую, с кольцами из серебра вместо золота, потому что на золото не было денег.

Он рассказывает про её диагноз. Рак. Диагноз, который поставили через год после рождения Даши. Про два года борьбы: химиотерапия, ремиссия, рецидив. Про то, как он продал машину, занял у всех, у кого можно, чтобы оплатить лечение за границей. Про то, как Катя теряла волосы и всё равно улыбалась, потому что «Даша не должна видеть маму грустной».

Про последний день он рассказывает глухо, глядя не на меня, а на свечу на столе:

— Она умерла утром. Солнце только встало. Я держал её за руку. Даша спала у соседки. Я не плакал. Я вообще не плакал два года. Просто не мог.

Его голос прерывается на секунду. Он отпивает чай и продолжает:

— Первые полгода я просто функционировал. Кормил Дашу, отводил в садик, работал. Как робот. Потом начал оттаивать. Дочка заставила. Однажды вечером Даша сказала: «Папа, ты давно не смеялся». И я понял, что она права. Я не смеялся полгода. И начал учиться жить заново.