Книга Старуха, страница 107 – Анна и Валентина Верещагины

Но этот миг длился всего мгновение.

Музыка начала подходить к завершению и по мере того как танец замедлялся, его настроение снова переменилось. Легкомысленная маска вернулась, но теперь она казалась натянутой, а в уголках губ затаилась привычная надменность.

Когда последний аккорд отзвучал, и мы замерли в финальном поклоне друг перед другом, я уже смотрела на Кристиана иначе. На миг показалось, что под этой маской скрывается что-то сложное, ранимое, но это впечатление тут же растворилось, когда он отпустил мою руку с тем же изящным равнодушием.

Для меня он снова стал Кристианом — высокомерным, легкомысленным сердцеедом, любимцем женщин и нахалом, чьи перепады настроения были так же необъяснимы и раздражающи, как ветер в мае.

Кристиан Да Мар

Вино. Мне нужно было вино. Я взял бокал, предвкушая горький вкус спасения, но в последнюю секунду замер. В темно-рубиновой глубине, будто в предсказательном шаре, отражался ее профиль.

Розалинда. Сидевшая неподвижно, словно изваяние из самого хрупкого фарфора.

Задумчивая.

Напуганная.

Настоящая.

Отставил бокал, так и не пригубив. Пальцы принялись выбивать нервную дробь по полированному дубу стола.

Этот танец.

Этот. Проклятый. Совершенный. Танец. Я перетанцевал сотни партий, с королевами, графинями, куртизанками — привычная часть вынужденной работы. Титула. Но сейчас… сейчас что-то сломалось в механизме.

Обычная близость, положенный этикетом поворот, прикосновение к ее талии сквозь бархат — и будто разряд пробежал по жилам. Тихий, невыносимый, от которого до сих пор немели кончики пальцев.

И раздражение. Жгучее раздражение от собственной слабости. Ничего больше!

— Прелестный вальс, не правда ли, Ваше Высочество? — сосед справа, какой-то виконт, подал голос, полный праздного любопытства.

— Приятная формальность, — отрезал я ровным, будничным тоном. Слишком ровным.

Формальность. Ложь, которую я произнес, не моргнув глазом. Потому что в глубине, там, где не долетают ничьи взгляды, прозвучала иная, опасная правда: она цепляет. Слишком сильно.

Всё, что касалось Розалинды, отныне стало для меня уже привычным — слишком.

Пока отец был занят беседой, я позволил себе смотреть.

Открыто.

Жадно.

Впитывая детали, как пьяница — последний глоток. Ее профиль: чистый, плавный, будто высеченный из мрамора. Аромат, который остался на моем парадно-нарядном мундире — нежные ноты жасмина и что-то неуловимо горькое, как миндаль... И острое, будто перец. И самое странное — тяжесть ее тела в моих руках. Она казалась невесомой, призрачной, хотя ее платье было монументальным.

Платье. Темное, как ночь за высокими окнами, усыпанное кристаллами, мерцавшими, как холодные звезды. Волосы, собранные в строгую, но безупречную гладь, скрепленные длинными шпильками с такими же черными кристаллами. Всё в ней было идеально. Слишком... Даже изъяны в виде выбившегося волоска из прически. И всё — не то...

Эти громоздкие, давящие украшения на шее и ушах. Я видел, как она едва заметно вздрагивала, когда тяжелая подвеска касалась ключицы. Ей было неловко. Неуютно.

Мои мысли, вопреки воле, понеслись куда-то в сторону.

Что бы ей подошло?

Жемчуг. Мелкий, речной или океанический, переливающийся матовым светом на этой фарфоровой коже. Или бриллианты. Не эти удушающие глыбы, а тонкая россыпь розоватых камней, точка за точкой очерчивающая линию шеи. А если цепочка, то легкая, из белого золота, такая хрупкая, что, кажется, порвется от одного неосторожного вздоха…