Книга Зимний дом, страница 21 – Кэрол О’Коннелл

Короче говоря, дочь Лу прекрасно знала, как манипулировать Слоупом.

И хотя доктор видел ее насквозь, видел легкость и небрежность, с которой она разбивала ему сердце, он всякий раз поддавался. Он склонился над фотографиями с места преступления: на всех с разного ракурса снят торс жертвы, из груди торчат ножницы.

— Точный удар, — прокомментировал он. — Нанесен уверенной рукой. Крови практически нет, значит, смерть наступила быстро, впрочем, это тебе уже известно.

Честно говоря, его удивила просьба об аутопсии, но он не мог спросить Мэллори напрямик, зачем ей это понадобилось. Их отношения походили на дуэль. Откинувшись на спинку стула, он заговорил с еще большим сарказмом:

— Итак, у тебя есть сомнения в том, что именно его убило.

— Нет. Но точно не ножницы. — В небогатом арсенале Мэллори это единственная улыбка, которую не назовешь натянутой. И она говорила: «Попался!»

Серый утренний свет проник в спальню Недды Зимнер. Она лежала, затаив дыхание, и ждала, когда уляжется волнение. Ее всегда охватывало беспокойство, когда она открывала глаза и никого не находила рядом. Как же тихо. Долгие годы Недда делила палату с другими пациентками и никогда не просыпалась в одиночестве. Из сна ее выдергивала утренняя симфония, в которой сливались крики, стоны и злобный хор мегер с соседних кроватей: «Заткнись! Заткни глотку, ты!» Или: «Сестра, сестра, мне холодно, я описалась». Недда была публикой. Устремив невидящий взгляд на источник шума, она гадала, удастся ли ей пережить этот день, и коротала ночи, планируя свою медленную смерть. Теперь все это позади. У нее появились другие планы и цель, ради которой стоит жить.

Сердце забилось ровнее, взгляд скользнул по маргариткам на старых обоях. Рисунок пожелтел от времени задолго до ее рождения. Пока ее не было, во всех комнатах сменили обои, здесь же ничего не изменилось. Та же мебель, какую она помнила с двенадцати лет, кроме, разве что, сундука — раньше он стоял в изножье кровати. У всех детей в семье Зимнер были такие. Согласно семейной традиции, ее сундук отправили на чердак, когда решили, что Недды нет в живых. В остальном же это утро ничем не отличалось от любого утра ее детства.

Правда, не хватало музыки.

Недда потянулась к столику у кровати и включила радио, которое было настроено на станцию, передававшую только джаз. Сколько она себя помнила, отец любил джаз больше любой другой музыки. Когда Квентин Зимнер был жив, трубы и клавишные импровизации звучали в доме круглые сутки, а на вечеринках — особенно громко. По утрам, примерно до девяти часов, в доме царил протяжный саксофон — блюз служил фоном к папиному похмелью.

Недда натянула платье и прошла в ванную. Скользнув взглядом по чужой старой женщине в зеркале, она посмотрела на пузырьки с лекарствами, которые выстроились на раковине. Одну за другой она спустила в унитаз все таблетки, которые ей полагалось принимать по утрам. Лекарства, прописанные от болезни, которой у нее никогда не было. Она наблюдала, как таблетки кружатся в водовороте. Какая роскошь после долгих лет, когда она собирала лекарства, выплюнутые другими пациентами, глотала их, пробуя на вкус чужую желчь, заражаясь чужими болезнями и бактериями. Как трудно было бы объяснить людям, что медленно убивала себя психически здоровая женщина. Теперь она совсем не принимала лекарства и чувствовала, что с каждым днем становится сильнее, огорчая этим брата и сестру.