Книга Бунт и Империя, страница 102 – Владимир Бабкин

Выкуп за город — 8 тонн золота. По традиции и правилам, половина ушла Императору. Половина от половины ушла в сундуки Михаила, как главнокомандующего эскадры. От оставшейся половины половина отходила капитанам кораблей и штабным по эскадре. Оставшуюся часть денег делили между экипажами кораблей в зависимости от чина. Но и самый последний юнга вдруг стал очень богатым человеком. Так что Адам Жижемский мог себе прикупить по случаю особнячок в Болонье. Конечно, в основном там будет жить его сестра Анна, пока она там учится в университете, но, всё равно, так вот факт.

Цесаревич же Михаил, со своими двумя тоннами золота «на карманные расходы», мог позволить себе практически всё что угодно. Впрочем, жалованья капитан-командора ему и так хватало с избытком на текущие расходы. Не говоря уж про ежегодные выплаты ему, как члену Императорской Фамилии. Так что можно было не мелочиться и не экономить.

Через поверенных два особняка были куплены. Не дворцы, конечно, но весьма-весьма приличные дома. Слуги, дворецкие, кучера, кузнецы всякие… Так что при посещении Ливорно офицеры Михаила могли жить у своего командира. А в Болонье Жижемские могли достойно принять Цесаревича, даже с учетом того, что Анна пустила в часть комнат своих однокурсниц или подруг. Последнее известие уже вызвало живой интерес у русских офицеров, пробудив них желание ознакомится с городом старейшего европейского университета.

Кареты тоже купили заодно. Не будет же Анечка ходить в университет пешком? А если и будет как прежде, так между Ливорно и Болоньей почти двести километров. Их уж точно лучше преодолевать в собственно ландо.

* * *

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. МѢШЕЧКИ. 1 октября 1775 года.

Стою меж избами. Наблюдаю. Распоряжаюсь.

Из избы-лазарета нетвердо выходит Павел. Подходит. Одна нога волочится.

Спрашиваю сына:

— Ты как?

Скривился.

— Не знаю. Как побитая собака. И… стыдно.

Киваю.

— Стыдно — это хорошо. Упасть случается с каждым. Плохо, когда начинаешь врать всем вокруг и самому себе, что это не ты виноват, а кто-то другой или обстоятельства. Проиграл бой? Бывает. Делай выводы.

— Все на меня смотрят. Мне кажется, что они в душе смеются надо мной.

Хмыкаю.

— Сын, когда кажется — креститься надо. Народ русский прощает ошибки. Не прощает гордыню.

Павел выдохнул:

— Я даже не успел выстрелить ни разу. Привезли, как мешок брюквы.

— Случается всякое в первом бою. Ты хотя бы не обделался.

Я внимательно следил за полем боя. Пока было несколько минут вернуть сына к жизни и в жизнь.

— Пап…

— Что, сын?

— Ты во сколько лет попал в первый честный бой, так чтобы сабля на саблю?

Пожимаю плечами.

— В четырнадцать. При штурме Гельсингфорса. Дурак был. Получил удар саблей по спине. Хорошо, что скользящий. Об амуницию и ремни большей частью. Бог миловал.

— А волк и бебут?

Усмехаюсь.

— Это было до того. В лесу. По дороге из Гольштинии в Россию. В Польше. Еле отбились тогда ночью. Целая стая. Ухо вожака волков до сих пор мой оберег.

Павел лишь ответил:

— А мне уже двадцать девять лет. Трое детей. Жена. Ты был юнец. Мальчишка. А я столько лет на войне и, вдруг, такое…

Довольно жестко обрываю его слюнтяйство. Иван почти собрал уже силы. Мне не душеспасительных бесед сейчас.

— Сын, прекращай. Сегодня в бой я тебя не пущу. Сегодня не твой день. Но, в ближайшей битве прояви себя и своё полководство. Корона опирается на войско, а войско на авторитет. Верни его на место на поле брани. Иди пока в лазарет, успокой не ходящих. Ступай. Битва не ждёт.