Книга Другой Путь, страница 34 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Крепостная горничная, которая ухожена лучше, чем графиня, что может быть вкуснее в этой жизни? Пусть и не ходит обвешенная бриллиантами.

— Это все про мой двор, Катюш?

— Ну, не считая бабских сплетен.

— И что болтают?

— Болтают, барин, что…

Она прошептала мне на ухо несколько слов.

Морщусь.

— Катюша, не вздумай где-то это сказать.

Кивок.

— Я знаю, барин. Не совсем ведь дура. Я только…

Еще несколько слов на ухо.

— …никто ж не слышит больше. Но я могила.

— Будешь такое болтать, и это точно могила.

— Я знаю, барин. За тебя хоть на плаху. Но я не болтаю.

— Молодец. Что еще?

Катя и дальше стала рассказывать городские сплетни. Ничего особо нового. Кто с кем спит и что явно все ждут чего-то бурного в ближайшее время…

— С чего такой вывод, Катюш?

— Гуляют больно бояре наши. Швыряют деньги, как в последний раз. Что-то будет, барин.

Катя просто умница, хоть и с полгода, как из подмосковной деревни. Графине Анастасии Павловне Ягужинской, местами, очень далеко до нее. А то, что Катя официально просто моя крепостная, а не графиня, так это еще бабушка надвое сказала – сегодня ты крепостная, а завтра графиня. А бывает наоборот, как сказал бы булгаковский Фагот. Очень даже бывает!

Признаться, Ушаков разбудил мое любопытство. Он очень заинтересовался Катей. Спрашивал, кто ее отец. С чего бы такой интерес к простой крепостной горничной? Ушаков давно служит и многих помнит, в том числе и в лицо. Катя его зацепила своей внешностью, это ясно. Но…

— Катюш, а кто твой отец?

Она пожала плечами.

— Кузнец, да помер он десять лет как, барин.

Катя, как и я, с двенадцати лет круглая сирота. Мать умерла в тридцать восьмом от оспы.

— Да видел я твоих братьев, на них ты не похожа, и на бабку…

— Так они в батюшку, бабка же Акулина – то мать батюшкина, – пояснила Настя.

— А по матушке родня где? – продолжаю интересоваться.

— Так из Судаковки она, Епифанского уезда, там, говорят, все такие широкомордые.

Нормальное у нее лицо. Русское. Скулы правда шире, чем у односельчан. Откуда они – поди проверь. Хотя в Тулу на заводы все одно через Епифань эту ехать. Будет оказия – посмотрим. А может?!

— И как она в Новопреображенском оказалась? Меншиков купил? – пытаюсь проверить вспыхнувшую у меня догадку.

— Так нет, бабушку Дарью еще прошлый владелец князь Прозоровский из своей вотчины перевел, – уточнила Катя, – женил на кучере своем да в конце пятого года помер, тогда Меншикову деревня и отошла.

— А матушка когда твоя родилась? – вникаю я.

— Так в шестом годе, как раз после сева.

И вот как считать? Сев-то это скорее май, но, когда умер этот неизвестный мне Прозоровский? Или они с Меншиковым вообще ни при чем? В Одноклассники к ним не зайдешь, да и портретов просто не сыскать. Но Ушаков кого-то в Кате вспомнил.

— А пошто тебе мои предки, барин? – прошелестела Катя, деланно захлопав глазками.

— Да вот думаю: может, тебе вольную дать?

— Не губи, Петр Федорович, – застыла на мне в легком ужасе Катя, – кому я без тебя нужна?

И то верно. Некуда ей идти. Здесь она в тепле и при деле. Сам ей паспорт на имя «Катька – дворовая девка государя цесаревича наследника Петра Федоровича при его Итальянском дворце в Санкт-Петербурге, из села Ново-Преображенского Московской губернии» правил. Невозможно перевезти крепостных в город без документа. Тут же выловят и запишут в беглые. А «пачпорт» с моей подписью – одна из лучших охранных грамот в Российской империи. Потому и ходит в столице свободно туда, куда я направляю или куда сама хочет. А запросы у нее невеликие, но правильные. Я не против.