Книга Медвежий брод, страница 90 – Юй Сы

Снаружи хлопнула дверь, а потом она услышала голоса. В ее ослабшем от потрясений сознании они казались то далекими, то близкими, и время потеряло свой счет. То ей казалось, что прошло лишь пару минут, то – что уже целый час. А полиции все не было. Никого не было. Только обезумевшая толпа во главе с Григорием.

— И что ты собрался делать с этими вилами? – услышала она насмешливые слова, и кто-то загоготал.

— Если надо – убью, – спокойно отозвался Федя. – Не смейте подходить.

— Брось, а то поранишься, китайчонок. Сил у тебя, как у муравья. Ты нам не нужен.

— Я все равно не уйду. Я уже однажды убил человека, смогу и еще раз.

Нина, широко распахнув глаза, лежала на кровати, вспоминая, что это неправда. Он не убил его – тот человек выжил. И никто бы никогда не поверил, что Федя может убить. Он же такой безобидный. Добрый человек, хороший человек. Глаза Нины наполнились слезами. В темноте она видела свой огромный живот, и в ее голове колотилась мысль: «Я так не хочу, я так не хочу». Как бы ей хотелось, чтобы всего этого не было. Чтобы им не пришлось ехать в эту языческую деревню, чтобы она знать не знала Григория, чтобы Федя не лишился работы, чтобы она не забеременела. Чтобы всего этого просто не существовало. Боль прокатилась по телу горячей волной, и глаза Нины наполнились слезами. Чтобы и ее самой не стало. Зачем она медведю?

По лязгу металла и крикам она подумала, что началась драка. Ее сознание замерло, и только всполохи на потолке вырывали ее из оцепенения. А потом вдруг пришла боль – Нина думала, что раньше боль была сильной, но вот ее настигла эта, и все остальное померкло. А за ним она услышала истошный вопль:

— Сволочь! Сдохни! Чтоб ты сдох!

Крики разрывали ее уши, и в воздухе запахло гарью, но все это было неважно, потому что ее утроба извергала ребенка. Нина закричала – так сильно, что сорвала голос, и снаружи вдруг все затихло, а затем она услышала, как кричит Федя:

— Нина! Нина!

Но Нина ничего не слышала. Она часто и громко дышала, и кричала так громко, что ее легкие грозили разорваться. Боль была такой сильной, словно все ее тело раздирало на части. Как же она хотела, чтобы это прекратилось, чтобы боль ушла! Все ее страхи словно обрели плоть, закружились по комнате. Страх родов, страх остаться в одиночестве, страх леса и проклятого медведя. Медведь разинул пасть в темноте, собираясь сожрать ее, и Нина закричала еще громче, будто криком могла отогнать его.

— Нина! – чья-то рука – склизкая, теплая сжала ее ладонь, и она вцепилась в нее ногтями.

— Мне так больно, так больно, – прорыдала она, выхватывая из мрака лицо Феди. Он был весь в крови, словно искупался в ней, но это ее не испугало. – Федя, Федя, помоги мне. Помоги!

— Поджигай дом! Пусть они сгорят вместе со всеми несчастьями!

Нина снова закричала – хрипло, надрывно, и в воздухе сгустился соленый запах, будто запахло морем. Она никогда не была на море – хотела, но так и не удалось. Она думала, что еще успеется. Она много чего думала.

— Нина, любимая, держись, давай, тужься… – на грани сознания трепыхался знакомый голос – Федин. Чья-то рука сжимала ее руку, пока Нина пыталась исторгнуть из себя живое существо.

В воздухе разлился запах костра, напомнивший ей о том, как Григорий и Катя прыгали через огонь вдвоем и ей сказали, что это скрепляет пары навсегда. Надо было прыгнуть вместе с Федей. Надо было любить его больше. Прощать ему больше. Костер согревал ее кожу, заставлял капельки пота высыхать, а ее сознание все больше уплывало от нее. Боль словно достигла максимальной точки и отступила, сжалившись.