Книга Медвежий брод, страница 37 – Юй Сы

Нина смотрела на их молчаливое взаимодействие, не понимая его. Когда двигался Григорий, двигалась и его жена, когда он смотрел на нее, она без слов понимала, чего он хочет. Нина задумалась: это результат их долгого крепкого брака или дрессировки? Что-то неестественное – и вместе с тем совершенно обыденное – было в их семье.

— Не знала, что вы ходите в церковь, – дерзко сказала она и почувствовала отголоски подавленной зависти. – Думала, вы верите только в своего медведя.

Катя перестала орудовать ложкой и покосилась на мужа. Тот же несколько мгновений смотрел на Нину, а затем поднял руку, указывая на красный угол:

— Мы все еще порядочные христиане, – и он усмехнулся – зло и с издевкой. – Все в деревне ходят в церковь по воскресеньям. Иначе поп начнет канючить.

— Пап, а что такое канючить? – подал голос Миша, поднимая голову от каши.

— Это значит зудеть над ухом, как назойливый комар, – хмыкнул Григорий. – Верно я говорю? – вдруг обратился он к Нине.

— А? – Та недоуменно посмотрела на него.

— Ну вы из города, больше нашего слов знаете, – в его голосе скользнула насмешка. – Правильно я говорю? А то ж я не учился, книжек не читаю, так, деревенский лопух.

Нина вдруг почувствовала, как от него волнами исходит отчетливая агрессия. Будто она сказала что-то не так – будто чем-то разозлила этого человека. Задела каким-то словом. Животный страх в глубине ее нутра снова пополз по позвоночнику.

— Верно, – она отложила ложку и посмотрела на него, глядя прямо и смело.

Он тоже смотрел на нее: темные глаза заглядывали в самую душу, и Нина с трудом подавила дрожь.

— Гриш, – их молчаливое противостояние прервала Катя. – Пора уже выходить.

— Точно, – Григорий положил руки на стол и тяжело поднялся. – С нами идете или как?

— С вами, – выдохнула Нина, чувствуя себя так, будто ей дали амнистию – но от чего, она и сама не понимала.

Григорий вывел «жигуль» на дорогу, и они набились внутрь как горох: Нине, как гостье, позволили сесть впереди, а Катя с детьми разместилась сзади. Григорий запер ворота, мимоходом провел рукой по медвежьей резьбе и потрепал по голове пса. Затем он забрался в машину и глянул на Нину.

— В городе ходите на службы? – спросил он, мягко трогаясь с места.

Нина не ожидала, что он будет водить так плавно и осторожно, и это совсем не сочеталось с его звериным характером.

Под зеркалом заднего вида покачивалась еще одна подвеска, очевидно, вырезанная Григорием: медвежья голова, а на панели виднелись три иконки. Этот контраст ставил Нину в тупик.

— Нет, не ходим, – ответила она. Потом, подумав, добавила: – Иногда.

Григорий глянул на нее, будто раскусил ее ложь, но не стал ничего говорить, только хмыкнул.

— Сравните тогда.

Нина промолчала, вспоминая все, что знала о службах. Совсем мало: в глубоком детстве набожная бабка водила ее на Пасху освящать куличи и поднимала, чтобы она могла ставить свечку перед иконой. Больше Нина в церкви не ходила. Иногда она смотрела на блестящие купола, вонзающиеся в небо, но этим дело и кончалось.

Машина, подпрыгивая по щебенистой дороге, вырулила на асфальт к главной площади, а от нее – к небольшой деревянной церкви. Рядом уже толпились люди. Пухлый Петр Григорьевич в черном почти сливался с темно-коричневыми стенами. На нем была ряса и крест на груди, блестевший, как и маленький купол. Григорий зарулил на пятачок перед церковью, с дерзкой точностью втиснулся между двумя машинами и заглушил двигатель.