Книга Медвежий брод, страница 35 – Юй Сы

— Не носись по дому! – взревел женский голос, и Нина сама вздрогнула, и ей самой захотелось замедлить шаг.

Крик заставил спящего мертвым сном Федю пошевелиться. Он неуклюже изогнулся, открыл свои подслеповатые глаза и глупо заморгал, глядя в потолок. Он повернулся, ища ее глазами, и когда нашел, она увидела в глубине его темных глаз какое-то странное облегчение.

Нина села на кровати, оттягивая ночнушку от кожи.

— Сколько времени? – прохрипел Федя.

От собственных слов он поморщился, чувствуя, как раскалывается голова. Он не умел пить и никогда не брался. И вчера, кажется, выпил больше, чем за всю свою жизнь. Он помнил, как Саша все подливал и подливал ему, бормоча: «Руку не меняют», как Григорий снисходительно смотрел на него – и как этот взгляд начал так сильно раздражать Федю, что он пил все больше и больше.

— Не знаю, – сказала Нина, глянув за окно. Уже рассвело, и солнце будто на пробу закидывало тонкие лучи за занавески, но никто ему не радовался. Нина прищурилась, глядя на тонкую, залитую солнцем ткань: день обещал быть таким же, как вчера, – удушающе жарким.

Снаружи донеслись шаги, а затем кто-то замер перед дверью, не осмеливаясь постучать. Нина видела маленькую тень, шатающуюся под дверью. Наконец человек дважды тихонько стукнул.

— Кто там? – спросила Нина.

— Папа говорит, что если вы проснулись, спускайтесь. Скоро мы уходим в церковь, – проговорил тонкий голосок.

Нина не знала, Степа это или Миша.

— Хорошо, – ответила Нина.

Церковь? Наверное, сегодня воскресенье.

Федя вдруг резко подскочил на кровати и тут же схватился за голову.

— Приборы! – воскликнул он. – Как я мог забыть?!

Он с ошалелым видом уставился на Нину. Та вздохнула. Без электричества он должен каждые три часа собирать показания, но… Очевидно, что он забыл. Столь редкая для него безалаберность вдруг насмешила ее. Она с легкой улыбкой наблюдала, как он суетливо натягивает штаны, как приглаживает взъерошенные волосы и оглядывается по сторонам.

— Очки, очки, Нина, ты не видела очки?

Нина потянулась к тумбочке, подавая ему очки. У Феди было ужасное зрение, и без этих стеклышек он превращался в слепую мышь.

— Спасибо, – он напялил их на нос, моргнул, потирая виски, и поморщился. – Я скоро вернусь. Я… ты пойдешь в церковь?

— Зачем? – Нина подняла брови.

Она не была религиозной и не верила в спасение души. Когда-то мать крестила ее, но Нина носила крестик лишь до подросткового возраста – а с тех пор он пропал, и прошло много лет.

— Ну… – Федя замялся, видимо, не зная, что ответить. Как в некотором роде ученый, он считал себя агностиком, однако не отвергал никакие верования – просто на всякий случай. – Не знаю, чтобы дома не сидеть? – наконец сказал он.

Нина отвела глаза, глядя за окно. Она уже чувствовала, как жара наползает на дома и деревья и душит утреннюю прохладу. Если она пойдет, то пойдет без Феди – вряд ли тот успеет все сделать до начала службы. И ей придется в одиночестве стоять рядом с семейством Григория. Она еще помнила ночной испуг и его тяжелое дыхание, словно у зверя в засаде.

— Наверное, можно сходить, – заключила она. – Как закончишь, приходи.

— Да, конечно, – с каким-то странным облегчением выдохнул Федя, поцеловал ее в щеку и выбежал из комнаты. Она слышала, как он скатился по лестнице, его торопливый неразборчивый бубнеж, низкий голос Григория, а затем хлопок входной двери. Заскрипели ворота снаружи, и Федя пропал.