Книга Мясная лавка, страница 39 – Джуно Доусон

Ему не нужно уточнять, о чем речь.

— Яна. Ты просто распсиховалась не по-детски. Нервишки шалят.

Я прижимаюсь лицом к подушке. Пахнет не очень.

— Точно. И они говорят: не делай этого, не ходи туда.

Он фыркает на другом конце провода.

— Ой, ты еще спал, наверное?

— Спал. Но ничего, все норм.

— Извини, бро.

— Я не хочу умалять значение того, что ты делаешь, но, прости меня, Яна, от тебя требуется всего-навсего пройти по прямой.

— И не упасть!

— Вот именно. Хочешь, я пойду с тобой?

Я сажусь в постели.

— А ты пойдешь?

— Конечно. Почему нет?

Мне в голову приходит, что ради Ферди я могла бы это сделать.

— Уверен?

— Ага. Скажи, во сколько надо быть на станции?

Мы договариваемся, и я за уши тяну себя в душ. Не знаю, что меня сегодня ждет, но уж предоставить Дермоту Дину свое тело в чистоте я обязана. Я решаю побрить ноги, и, конечно, на узловатой коленке бритва соскальзывает. Почему этого не бывает в обычные спокойные дни?

— Блин!

Надеюсь, порез удастся загримировать. Без слез смотреть на эту мини-улыбочку невозможно.

Пытаясь справиться с нервами, звенящими, как колокольчики на ветру, я снова думаю о Ферди. Перед экзаменами мне это тоже помогало. Знаю, что прозвучит слюняво, но мы с Ферди – единственная стабильность в моей жизни. Да еще, наверное, мама, папа и Милош. Понимаете, мне достаточно просто подумать о Ферди, чтобы успокоиться. Когда он рядом, ничего особо ужасного не может произойти.

Сначала мы были друзьями. Оба готовились к выпускному экзамену по изобразительному искусству, а наш старый учитель, мистер Мелвин, был очень демократичен. В тесном, заляпанном красками классе мы слушали «Музыку шестого канала» и могли приходить и уходить, когда захотим. Открытая дверь, как ни странно, так на нас повлияла, что все решили остаться.

Мы с Ферди были одноклассниками с десяти лет, но до этих совместных уроков и пяти слов не сказали друг другу. А на уроке первая же его фраза содержала слово «вагинальный». Я серьезно.

Нам задали изучить работу какого-то знаменитого художника, а я была тогда немного – нет, очень – наивной и выбрала Джорджию О’Кифф. Откуда мне было знать, что иногда ее роскошные цветы интерпретируют как влагалища? В общем, в то утро Ферди, проходя мимо моего стола, заметил, что некоторым критикам эти картины кажутся «вагинальными». При этом он покраснел, как маков цвет.

— Серьезно? – переспросила я, наклонив голову и всматриваясь в ее «Красную канну внутри».

— Ну, по крайней мере, кое-кто так думает, – промямлил он.

— Ой, да. Теперь и я это вижу, – улыбнулась я ему. И это было как с Евой, которая увидела Адама по-новому после того, как откусила сочный кусок того яблока. Я знала Ферди годами, но тут вдруг увидела его. – М-да, это засада.

— Хочешь, я найду какую-нибудь фаллическую скульптуру побольше или что-то еще в том же духе, чтобы ты была не одна?

Я прыснула. И продолжала смеяться до самого конца того солнечного денька. Даже невозмутимый мистер Мелвин велел нам вернуться к работе. После этого мне все время хотелось быть с Ферди рядом, потому что он меня смешил. На большой перемене я неслась туда, где был он, а потом заметила, что жду занятий по искусству больше всего на неделе.

Мне повезло: он чувствовал то же самое, иначе было бы дерьмово.