Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 34 – Ольга ХЕ

Стратегия. Да. Конечно.

— Теперь — стрела, — сказал он. Голос — всё тот же, инструкторский, ровный. Как будто рука на её бедре — ничего не значила. Как будто — не заметил. — Правой рукой. Наложите — вот так, ниже оперения. Три пальца на тетиву — указательный над стрелой, средний и безымянный — под.

Аяме взяла стрелу из колчана, прислонённого к стене. Наложила — неловко, путаясь в пальцах. Стрела — скользила, не хотела держаться, тетива — врезалась в подушечки непривыкших пальцев, и Аяме зашипела — тихо, сквозь зубы.

— Больно будет первые дни, — сказал Кацуро. Без сочувствия — констатация. — Потом — мозоли. Потом — не почувствуете. Вот.

Он протянул ей — полоску кожи, мягкую, с завязками. Наруч. Или — напальчник, скорее: три кожаных чехла для пальцев, сшитые вместе. Аяме надела — или попыталась: завязки путались, кожа — жёсткая, непослушная.

— Позвольте.

Его руки — на её руке. Оба — его ладони, его пальцы, длинные, сильные, с короткими ногтями и мозолями на костяшках — обхватили её правую кисть. Держали — осторожно, как держат раненую птицу: не сжимая, не отпуская. Затянули завязки — быстро, уверенно, касаясь запястья, внутренней стороны, там, где пульс — на поверхности, под тонкой кожей, под голубой линией вены.

Он — почувствовал. Аяме поняла — по тому, как его пальцы замерли на секунду. На одну секунду — прежде чем завязать последний узел и отпустить. Он почувствовал — её пульс. Быстрый. Слишком быстрый для спокойного утра и учебного лука.

Стратегия, повторила Аяме. Но слово — звучало тише. Глуше.

— Теперь — тяните, — сказал Кацуро. Голос — чуть ниже? Или это она придумывала? — Правый локоть — назад и вверх. Тетиву — к лицу. К углу рта.

Аяме потянула — и мир сузился. Тетива — тугая, сопротивляющаяся, требующая усилия, которого её руки не привыкли давать. Стрела — дрожала. Пальцы — дрожали. Всё тело — вытянутое, натянутое, непривычное к этой позе — протестовало, болело, просило остановиться.

Это случилось на пятое утро — когда Аяме уже начала привыкать к ритму поместья, к его расписанию, безупречному и неизменному, как ход небесных светил. Завтрак — в час змеи. Доклад Хаяши — сразу после. Тренировка — если Кацуро не уезжал в ставку. Обед. Его отсутствие до вечера. Ужин — иногда вместе, иногда нет. Тишина. Сон. И снова — утро.

Она просыпалась рано — раньше, чем следовало, раньше, чем Хана приносила воду. Тело, натренированное пятью жизнями, не умело спать долго: каждый лишний час в уязвимости сна казался расточительством, непозволительной роскошью. Поэтому — поднималась с первым светом. Одевалась сама. Выходила — в коридор, в утренний холод, в то зыбкое пространство между ночью и днём, когда поместье ещё не вполне проснулось и можно было пройти по нему, не встречая взглядов, не натягивая на лицо правильное выражение.

В то утро она шла к саду камней — привычным маршрутом, мимо кухни (запах рисового пара, негромкие голоса поваров), мимо оружейной (закрытая, молчаливая), мимо северного крыла (пустого, гулкого). Но на повороте — у конюшен — остановилась. Потому что услышала — звук, которого не слышала ни разу за пять дней в этом доме. Ни разу — за шесть жизней.

Смех.

Его смех.

Не тот звук, который она знала: короткий, контролируемый, вежливый выдох, обозначающий улыбку. Другой. Настоящий — низкий, тёплый, с хрипотцой, рождающийся где-то глубоко в груди и выходящий свободно, без разрешения, без расчёта. Смех человека, который забыл, что за ним наблюдают. Который — уверен, что один.