Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 36 – Ольга ХЕ

Замолчал. Гладил — медленно, задумчиво. Смотрел — куда-то перед собой, мимо пса, мимо конюшен, в то пространство, которое видят только люди, думающие о чём-то большем, чем утро и шерсть и рисовая каша.

Аяме стояла — за углом, плечом к стене, с пальцами, вцепившимися в край дерева. Не дышала — или дышала так тихо, что сама не слышала. Сердце — стучало. Громко. Слишком. Ей казалось: он услышит, пёс учует, утро — выдаст. Но — нет. Они были — там, в своём мире. Она — здесь, в своём.

И — между этими мирами — что-то рушилось.

Не стена — стены она умела строить и рушить по своей воле, стены были — стратегией, инструментом, частью игры. Рушилось — другое. Глубже. Древнее. То самое убеждение, которое пять жизней цементировало: он — опасен. Он — причастен. Он — каждый раз — рядом, и это не может быть совпадением, и значит — не доверяй. Не чувствуй. Не позволяй себе — видеть в нём того, кого хочешь видеть.

А она — видела. Сейчас. Человека на корточках — с собакой, с рассыпанными волосами, с голосом, которым говорят только наедине с теми, кто не судит. С лицом — без маски. С признанием, тихим, в рыжую шерсть: «не могу остановиться».

Гостя объявили после полудня — когда Аяме сидела в своих комнатах, перечитывая трактат о фортификации (третий за неделю; библиотека Минамото оказалась обширнее, чем она ожидала, и щедрее, чем любая, к которой она имела доступ прежде). Хана вошла — с тем выражением на лице, которое означало: что-то изменилось, что-то требует внимания.

— Прибыл гость, — сказала она. — Фудзивара. Тот — молодой, учтивый. Двоюродный брат главы, если правильно поняла. Управляющий передал: Минамото-доно просит вас присоединиться к обеду.

Аяме отложила свиток. Фудзивара. Второй по влиянию дом в Совете — после Минамото. Амбициозный, разветвлённый, с десятком ветвей и полусотней претендентов на всё, до чего можно дотянуться. Глава — Фудзивара Тадахиро — стар, осторожен, редко покидает столицу. Но у него — целая сеть: послы, посредники, дипломаты, рассылаемые по всей империи, как пауки рассылают нити. Двоюродный брат — один из них.

— Имя? — спросила Аяме.

— Фудзивара Рэн.

Имя — не вызвало ничего. Ни вспышки, ни тени, ни эха из прежних жизней. Фудзивара Рэн — кто-то на периферии, кто-то из тех многочисленных фигур при дворе, которые мелькали фоном, не задерживаясь в памяти. Аяме знала десятки таких: вторые, третьи, четвёртые сыновья великих домов, дипломаты и посредники, чья работа — быть везде и нигде, знать всех и не привлекать внимания. Безобидные. Полезные. Незапоминающиеся.

— Какое кимоно? — спросила она, уже поднимаясь.

Малый приёмный зал — не тот, в котором они завтракали вдвоём. Больше. Официальнее. С гербом Минамото на стене — серебряный журавль в полёте, — с расставленными подушками для троих, с посудой, которую Аяме уже научилась различать: гостевой фарфор, чуть более тонкий, с золотой каймой. Знак уважения — но не чрезмерного. Визит — важный, но не государственный. Обед — но не пир.

Кацуро — уже был. Сидел — в своём обычном месте, в тёмно-синем кимоно с гербами (официальное, не домашнее — тоже знак: гость заслуживает формальности). Напротив него — мужчина, которого Аяме видела впервые. Или — думала, что впервые; в шести жизнях лица путались, накладывались, сливались — но это лицо не находило отклика ни в одном из пяти слоёв памяти.