Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 31 – Ольга ХЕ

Сад камней — неподвижен.

Аяме сидела на деревянном помосте — том самом, который нашла в первый день, — и смотрела на серый песок, расчёсанный в волны. Семь камней. Тишина. Зимнее солнце — бледное, без тепла, ложащееся на поверхность песка плоскими пятнами, не оставляющее теней.

Она пришла сюда после завтрака — после второго завтрака с Кацуро, который прошёл так же, как первый: чай, тишина, свиток с донесениями, его «увидимся за обедом» у порога. Нормально. Спокойно. Почти — уютно. И именно это «почти» — гнало её сюда, в единственное место поместья, где можно было думать, не притворяясь.

Камни — молчали. Песок — молчал. И в этом молчании — поднималось то, что Аяме прятала: память. Та самая, пятая. Та, которая доказала — окончательно, бесповоротно — что бежать нельзя.

Она закрыла глаза.

Круг пятый. Три года назад — и целую жизнь.

Она ушла.

Тихо, без объявлений, без прощаний — как уходит дым: был, и нет, и только запах горечи остался. Не стала Тачибана Аяме — стала никем. Вернее — стала Хару, художницей без фамилии, без герба, без прошлого. Женщиной, которая пришла в квартал ремесленников с узелком красок и тремя кистями — и осталась.

Это было — после Ёширо. После четвёртой смерти, которая забрала не только жизнь, но и веру в то, что можно — спрятаться за чужую спину. Ёширо не спас. Любовь не спасла. Тогда — что? Что спасёт, если ни бегство, ни замужество, ни другой город, ни другое имя — ничего?

Может быть — ничего. Может быть — если стать настолько маленькой, настолько незаметной, настолько никем — смерть не найдёт. Не увидит. Пройдёт мимо — как проходит мимо камня на дороге, как проходит мимо песчинки в пустыне.

Стать — песчинкой.

И она — стала.

Квартал ремесленников на южной окраине Кёханы — шумный, тесный, пахнущий краской и клеем и рисовым отваром из дешёвых харчевен. Комната — крошечная, под крышей мастерской старого Танаки, который делал ширмы на продажу и которому нужна была ученица с твёрдой рукой. Аяме — Хару — пришла к нему с готовым рисунком: ветка сливы, тушь на рисовой бумаге, сделанная за ночь по памяти, по тем урокам, которые в первой жизни — той, которую она не помнила — или во второй — были частью воспитания девочки из благородного дома.

Танака посмотрел на рисунок. Посмотрел на неё — на руки, тонкие, без мозолей; на осанку, слишком прямую для ремесленницы; на глаза, в которых — слишком много для девушки без прошлого. Ничего не спросил. Кивнул:

— Завтра. С рассвета. Краски — свои.

Она осталась.

Дни — потекли. Медленно, тихо, с тем особенным ритмом, который бывает только у ручной работы: растереть пигмент, развести, нанести. Слой за слоем. Линия за линией. Мир сужался — до кончика кисти, до влажного следа на шёлке, до того мгновения, когда краска ложится правильно и рисунок — оживает. В этом — было спасение. Не постоянное, не надёжное — но настоящее. Пока рука двигалась, пока глаза видели цвет, пока пальцы пахли тушью — смерть отступала. Становилась — далёкой. Чужой. Из другой жизни. Из жизни Тачибана Аяме — а не Хару-художницы.

Она рисовала — ширмы для торговцев, свитки для храмов, веера для чайных домов. Цветы — преимущественно. Ирисы, пионы, хризантемы. Но не сакуру. Никогда — сакуру. Это — было единственным, от чего она отказывалась, и Танака не спрашивал почему, только кивал своей седой головой и передавал заказы на сакуру другой ученице.