Книга Я влюбилась не в того отца, страница 57 – Ауриния Лавр

— Привет, — сказал он, открывая дверь.

Он был в темной футболке, которая обтягивала широкие плечи и грудь, и джинсах, босиком. Волосы еще влажные после душа — несколько темных прядей прилипли ко лбу. Выглядел… домашним. Уязвимым. Не тем каменным Иваном из раздевалки, а просто мужчиной, который нервничал перед свиданием.

— Привет, — вошла я, снимая куртку.

Он взял ее — осторожно, будто она была хрупкой — и повесил на крючок. Потом замер на секунду, разглядывая меня. В его взгляде не было оценивающего скольжения, которое я привыкла ловить на себе от других мужчин. Он просто смотрел. Как на что-то долгожданное.

— Ты красивая, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Проходи.

Ужин действительно был простым: стейки — прожаренные ровно так, как я люблю, с розовой серединкой, запеченная картошка с розмарином, греческий салат с крупными кусками брынзы. Но сделанным с душой. И, к моему удивлению, очень вкусным.

— Где научился? — спросила я, отрезая кусочек мяса. Сок выступил на тарелке, и я макнула туда кусочек хлеба.

— Армия, — коротко ответил он, глядя не на меня, а на свою тарелку. — Там либо учишься, либо голодаешь. Потом… сам. Когда родителей не стало, нужно было Сережу кормить.

Он говорил о болезненных вещах так просто, как будто рассказывал о погоде. Без жалости к себе. Просто факты. Но я заметила, как напряглись его пальцы, сжимающие вилку. Как дернулась мышца на скуле.

Я протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул — легкое, почти неуловимое движение — но не убрал руку. Наоборот, медленно перевернул ее и сцепил наши пальцы. Его ладонь была большой, шершавой, с мозолями на основании пальцев. И очень теплой.

— Я рада, что ты пригласил, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза. В них, в полумраке кухни, горело что-то глубокое, давно спрятанное.

— Я тоже, — ответил он. — Рад.

Мы ели, разговаривали о пустяках. О Тимке, о саде, о новом дурацком законе, который все обсуждали. Разговор давался ему тяжело — я видела, как он подбирает слова, как делает паузы, обдумывая каждую фразу перед тем, как произнести. Но он старался. Ради меня.

После ужина он мыл посуду, а я вытирала. Стояли плечом к плечу у раковины. Я чувствовала тепло его тела через ткань футболки, слышала его дыхание — ровное, глубокое. Когда наши руки случайно соприкоснулись в воде, он замер на секунду дольше, чем требовалось. Это было так естественно, так по-семейному, что у меня сжалось сердце от нежности.

Потом мы сидели на диване. Он зажег еще одну свечу — на журнальном столике. Красное вино в бокалах отбрасывало багровые блики на его пальцы.

Тишина была не давящей, а мирной. Я сидела, подобрав под себя ноги, и смотрела на его профиль — жесткий, с резкими скулами и чуть выступающим подбородком. Он молчал, глядя куда-то в стену.

— Я боюсь, — сказал он вдруг, не поворачивая головы.

— Чего?

— Облажаться. — Он поставил бокал на стол, сцепил пальцы в замок. — С Тимой. С… тобой.

Это признание стоило ему огромных усилий. Я это видела по тому, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть.

— Все боятся, — мягко ответила я. — Я боюсь каждый день, что сделаю что-то не так на работе. Что снова ошибаюсь в человеке. Это нормально.

— Не для меня, — он покачал головой, и тень от свечи скользнула по его лицу. — Я привык контролировать. Все. А здесь… здесь нельзя все контролировать. Чувства. Эмоции ребенка. Тебя.