Книга Инвентаризация чувств, страница 18 – Анастасия Рафаенко

Выключаю.

Тишина возвращается такой плотной, что в ней слышно, как щелкает терморегулятор в аквариуме.

Сажусь на кровати, подтягиваю колени к груди. Волосы стянуты в пучок со вчерашней ночи, резинка тянет кожу у висков. Я снимаю ее. Волосы рассыпаются по плечам — тусклые, спутанные, с седыми прядями у лица. Голова начинает болеть меньше.

Странно, что иногда боль держится на одной резинке.

Внутри поднимается старый шум. Не воспоминания даже — скорее запахи, звуки, обрывки света. Шкаф. Нафталин. Крики. Страх. Разбитая тарелка. Мамино дыхание за дверью ванной. Кровь на трусах. Угрызения и предупреждения, быть брошенной с прицепом. Красное платье. Тетя Галя, искренний взгляд. Крики мамы о том, что в этом платье мне только на панель. Весна. Универ. Мальчик, который ждал у гардероба. Я отказалась от свидания.

Я не хочу туда.

Но после Кирилла все внутренние двери плохо закрываются.

Мне восемь.

Квартира маленькая, двухкомнатная, хрущевка с кухней, где двое взрослых уже тесно, а третьему лучше сразу научиться исчезать. Вечер. За окном темно, на стекле отражается люстра с тремя плафонами, один перегорел и так и висит мертвым глазом. Из кухни доносится мамин голос — высокий, натянутый, как леска.

— Сколько можно? Ты опять всю зарплату оставил в этом ларьке! На что мы жить будем?

Отец отвечает глухо. Почему-то его пьяный голос всегда будто идет через вату.

— Отстань. Я работаю, имею право.

— Имеешь право? — мама смеется коротко, страшно. — На бутылку ты имеешь право, да? А ребенка кто кормить будет?

— Ребенок у тебя святая корова. Все ей, все ей. А мне что?

Звук разбивающейся тарелки бьет по ушам раньше, чем я успеваю испугаться. Потом уже испуг догоняет тело: плечи поднимаются, живот сжимается, пальцы вцепляются в книгу.

Я сижу на полу в комнате. У меня на коленях книга — то ли «Карлсон», то ли «Три толстяка». Я не помню название, помню только, что там было много букв. Буквы спасали лучше взрослых: в них можно было провалиться, как в люк.

На кухне снова грохот.

Я встаю, беру книгу и залезаю в шкаф.

Там темно, тесно, пахнет зимними пальто, пылью, нафталином и мамиными духами, которые она берегла «на выход» и почти не носила. Я закрываю дверцу, оставляю щелочку света. Сажусь на корточки между сапогами и коробкой с елочными игрушками.

В шкафу никто не кричит.

В шкафу я не мешаю.

В шкафу меня нет.

— Ты хоть ребенка не разбудишь? — кричит мама.

Я не сплю. Но лучше, если они думают, что сплю. Спящие дети удобнее живых.

Отец что-то бурчит. Потом удар. Не по человеку — по столу, наверное, или по стене. Я не знаю. В детстве звук опасности редко бывает точным. Он просто заполняет квартиру целиком. Я прижимаю книгу к груди и читаю одну и ту же строку пять раз, не понимая смысла.

Тогда я выучила первый закон безопасности: если тебя не видно, тебя сложнее задеть. Позже этот закон стал характером.

Мне четырнадцать.

Ванная. Теплая вода уже остывает. В руках упаковка маминых прокладок, вскрытая неловко, с рваным краем. Внизу живота тянет тупо и странно. На трусах пятно крови. Не огромное, не страшное — но такое, после которого ты уже не можешь сделать вид, что ничего не произошло.

Я не очень испугалась. Девочки в школе шептались про месячные, кто-то уже носил прокладки в боковом кармане рюкзака, как тайное удостоверение взрослости. Но все равно было не по себе. Тело сделало что-то без моего разрешения. Стало другим. Женским.