Книга Искры осени, страница 15 – Л. В. Риверс

— Мы были вместе десять лет. Начали молодыми. Построили жизнь, которая на фотографиях выглядела прекрасно, а жить в ней было больно. Он критиковал мелочи, пока мелочами не стала я сама. Я работала. Приходила домой и снова работала. Он этого не видел. Или делал вид, что не видит. К концу я чувствовала себя предметом мебели, который ему не нравится, но который лень выбросить. А потом выяснилось, что он изменяет. Я собрала сумку и ушла. Продала машину, вложила деньги в книжный. И с тех пор учусь быть собой.

Его челюсть напряглась — это была злость, но не на меня, а за меня. Не показная, а глубокая. Потом он выдохнул медленно, как будто выпускает её наружу.

— Ты сделала трудный шаг, — сказал он. — Мне жаль, что тебе пришлось. Но я рад, что ты это сделала.

Глаза защипало — слезы подступили слишком быстро, горячо и неожиданно. Я моргнула и сделала еще глоток, благодарная за то, что латте дал мне что-то стабильное, за что можно было держаться.

— Я не привыкла рассказывать это без ощущения, что должна извиниться за то, как всё было грязно и запутанно.

— Тебе не нужно извиняться за то, что ты выжила, — сказал он.

И в том, как он это произнёс, что-то внутри меня сдвинулось. Не так, как если бы кто-то заново переписал карту. Скорее, как стрелка компаса, которая наконец-то повернулась к своему настоящему северу.

— А ты? — спросила я, решив, что хочу не только брать, но и делиться этим пространством. — Ты сказал, что мама Ланы не участвует в вашей жизни.

Он провёл большим пальцем по краю кружки.

— Она ушла, когда Лане было два. Я не часто об этом говорю. Не потому, что скрываю — просто это не та история, которую хочется пересказывать. Она старая, и с каждым повтором не становится лучше. — Он поднял взгляд. — Важно другое — Лана. Она замечательная девчонка. Читает всё подряд. Смеется так, будто это её каждый раз удивляет. У неё всё мое сердце, и я ни капли не жалею об этом.

— И не должен, — сказала я. — Она чудесная.

— Ты ей понравилась, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — А это значит больше, чем ты думаешь.

Я опустила голову и улыбнулась в кружку, вдруг почувствовав себя неловко.

— Ей понравились книги. Я второстепенный персонаж.

— Ты, книжная девочка, сильно себя недооцениваешь.

— Ты это слышал.

— Трудно пропустить, когда тебя приветствуют как местную знаменитость. Эй, книжная девочка. Я был уверен, что ты сейчас поклонишься.

— Это почти было моей реакцией, — сказала я, и он снова рассмеялся — тихо, с тем самым хриплым оттенком, который мне хотелось слышать больше, чем это было разумно.

Мы перешли на более лёгкий разговор. Он рассказал о пожарной части. Не о страшных подробностях — о жизни внутри. О новобранце, который полировал машину, как будто та исполняла желания. О ветеране, который делал вид, что вечно всем недоволен, но кормил бездомных кошек за станцией. О том, как воздух чувствуется в легких после дня, проведённого в дыму — густой, упрямый — и как кофе иногда не может пробить этот привкус. Я рассказала о том, как заказываю книги для людей, которые произносят свои просьбы шёпотом, словно исповедуются. О Кэрол — с жемчугом и с её скандальными литературными вкусами. Он откинул голову и рассмеялся — по-настоящему, до морщинок в уголках глаз.