Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 72 – Верона Виера

Усмехаюсь ему в лицо, но этот бешеный хватает за грудки и, прижав меня к стене, буравит взглядом.

— Тихоновой, дебил!

Хватаюсь за его запястья, хочу ослабить, но гад вцепился так крепко, что выход только один – как девчонка ущипнуть его за кожу. Но я не девчонка, позориться не хочу.

— Я опоздал, – рычу на него, – пришёл, когда всё случилось.

Внезапно он убирает руки и заливается смехом так громко и театрально, будто я сказал несусветную чушь.

— Иванов, ты не меняешься, да?! Такой же гавнюк, как в детстве – вечно опаздываешь, когда нужен.

— Ты чë такой злопамятный, а? – аж бесит его принципиальность. – До сих пор, что я не остался мне простить не можешь?

— Представь, да!

Желваки на его скулах играют, губы сжаты в тонкую брезгливую нить – ещё одно неосторожное моё слово и будет махач.

— Ты за этим пришёл, вспомнить прошлое? Давай, вспомним! – скалюсь в ответ. – Я не сбежал, а сбегал за помощью – это раз! Я не виноват, что погиб твой отец, а не мой – это два! Я по гроб жизни благодарен, обязан твоему отцу и тебе, гад, да! Тебе гад, что жив мой – это три! И я, наконец, не виноват, что квартиру дали нам, а не вам, потому что МНЕ НАХРЕН НЕ НУЖНЫ эти квадратные метры, если я потерял друга! Четыре и пять! Доволен, урод?! А?!

Ору на него, и он в ответ. Орём, как два придурка, что вены вздуваются на шеях. Но кто-то, затарабанивший в дверь, внезапно обрывает наши крики.

— Алёшенька, что у вас там происходит? – старческий голос соседки-шпионки слышится за дверью. – Мне вызвать полицию или маме позвонить?

Молчим и смотрим с Барсуком друг на друга, дышим как два бешеных медведя.

— Всё в порядке, баб Кать! Я просто телек так громко смотрю! – кричу соседке.

— А?

— Говорю, всё нормально, телевизор! – глухая такая же, как и любопытная.

Соседка шуршит к себе в квартиру, слышу как хлопает дверь.

Барсук выдыхает. Я тоже, но всё равно начеку.

Злой Барсук – опасный Барсук.

Он снова усмехается, но не пойму – смеется надо мной или это просто нервное.

— Ты думаешь, я злюсь на тебя всё это время, потому что ты сбежал?

Он трёт ладонями лицо и смотрит на меня с какой-то горечью во взгляде, что мне становится не по себе. Рыдающего Барсука я никогда не видел. Он не рыдает, но глаза его внезапно влажные, угрюмые, с какой-то беспросветной тьмой.

И голос тихий, низкий, не его:

— Нет, Иванов, – он мотает головой, пристально глядя в глаза, но я не отвожу, хочу знать правду. Его правду. – Предательство не в этом. Нам было по двенадцать, я был толстый, потерял отца, мать ревела сутками напролет, похороны, поминки… естественно, я озлобленный на весь мир и на тебя в частности – у тебя осталось всё и даже больше. Но вместо того, чтобы поддержать, не отворачиваться, даже если тебя гонят, а просто подождать, когда утихнут мои эмоции – ты примкнул ко всем. Всем тем, кто гнобил меня за полноту, кто насмехался надо мной и ты стал вместе с ними: со всеми моими, твоими одноклассниками. Ты предал меня в один момент, в самый трудный момент моей жизни. Ты просто не хотел ждать, потому что ты всё время, с@ка, опаздывал! – Барсук вытирает скупые слёзы, но взгляд не отводит, а я, остолбенев, готов провалиться сквозь землю. – Вот такой ты друг, Иванов.

— Макс, я… безмозглый был. Имбецил, если хочешь. Я думал, ты тупо завидуешь, поэтому отшивал меня. Я тоже злился на тебя, не понимал почему. А потом…