Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 75 – Верона Виера

— Ты здесь… Ты просто не те значения подставил. – Приходится прочистить горло, чтобы меня стало слышно. – Ты же вот, решил здесь, что игрек равен минус тринадцати с половиной, а сам тут зачем-то подставил значение икс. Тут икс и тут иск, – указываю пальцем на ошибку, – а надо игрек. Поэтому не сходится.

Говорю кому-то невидимому, а не Максу, стесняюсь смотреть в его сторону, потому что жжение на моих щеках, выдаёт меня с потрохами.

— М-м. Вот тут? – Макс пальцем тычет наугад совсем в другую строчку, потому что до сих пор глядит не в пример, а на меня.

Не сдерживая свою улыбку, я накрываю кисть Макса ладонью, зажимаю, и сдвигаю на пару строчек ниже так, что его указательный палец смотрит прямо на ошибку.

— Тут, – произношу тихо и поворачиваюсь к нему, а сердце эхом отдается в груди «тут-тут», «тут-тут».

Хочу убрать руку, но Макс ловит мою ладонь и, глядя мне в глаза, мгновенно просовывает пальцы меж моих и крепко сцепляет в замок. Я замираю глядя на него, а Макс сверху накрывает второй ладонью и медленно подносит к своим губам. Коснувшись ими у большого пальца, он убирает одну руку, а той, что крепко держит, касается тыльной стороной моей ладони гладко выбритой щеки. Прижимая к ней, он смотрит в мои глаза с невероятной нежностью, а в моих от её избытка наворачиваются слезы.

— Глупости, – голос разума вырывается из меня с еле слышимым шепотом. – Макс… кажется, мы можем наделать глупости.

Будто опомнившись, он резко отпускает мою руку и встает. Макс закрывает тетрадь не глядя на меня, кладет поверх неё другие, потом все учебники и, чрезмерно суетясь, собирает канцелярские товары в тряпичный пенал. И когда на столе становится аккуратно – он, наконец, смотрит на меня.

— Кажется, я пойду. Зайду вечером на тренировку.

Всё, что я могу – просто кивать в ответ и смотреть куда-то в пустоту. Меня пугает то, что я чувствую: в груди, к нему. То, что моя рука помнит его прикосновения, и мысли о них отзываются мурашками по телу.

— В шесть тридцать. Я зайду в шесть тридцать.

Я снова киваю и молча наблюдаю, как Макс, забрав свои вещи со стола, уносит частичку меня из этой комнаты.

* * *

Мама звонит почти сразу, как уходит Макс. Она расспрашивает о моих делах, уроках, школе, но я не хочу её расстраивать. Знаю, если всё расскажу, она не сможет думать о работе, будет переживать. У нас с ней очень доверительные отношения. Такие, что многие вещи знает только она. Папа до сих пор не ведает, что случилось в прошлый четверг и это к лучшему. Ему на работе хватает забот и у нас негласное правило – дома папа отдыхает душой. Он наш единственный защитник, которого стараемся оберегать там, где возможно. Дома – мы его крепость.

Единственное, о чём я рассказываю маме сегодня – то, что тоже хочу ходить на кикбоксинг, как Макс. И мама, как Макс, заверяет меня, что это мне не нужно. Что я должна быть женственной настолько, чтобы любой, даже самый грубый мужчина, боялся причинить мне вред. Чтобы ему было стыдно даже за мысли об этом.

А как же грубые женщины?

Иногда, мама кажется мне наивной. Наверное, это потому, что она встретила папу почти в моем возрасте и сразу влюбилась, поэтому не встречала плохих мужчин, а с женщинами только дружила.

Папа старше мамы на четыре года. Они познакомились, когда он после армии остался служить по контракту. Говорит, не смогла устоять, когда увидела его в парадной форме на девятое мая. А потом они встретились случайно в парке и больше не расставались. Мама всегда говорит, что рядом с папой она, как за каменной стеной, а всё его окружение – настоящие офицеры.