Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 90 – Ева Шах

А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.

Потому что мы — вместе.

Потому что мы — свободны.

Потому что мы — любим.

И это — главное.

Утром, когда дети ещё спали, я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на эскизы новой коллекции. Осень-зима. Тёмные цвета, тяжёлые ткани, сложные крои. Но в каждом — свет. В каждой строчке — надежда. В каждой пуговице — свобода.

Гордеев вышел из спальни, сонный, взлохмаченный, без своей обычной брони.

— Ты рано, — сказал он.

— Я счастлива, — ответила я. — Это разгоняет сон.

— Тогда будем счастливы каждый день, — сказал он. — Чтобы рано просыпаться и успевать больше.

— Договорились, — улыбнулась я.

Он подошёл, поцеловал меня в макушку, сел напротив.

— Что сегодня? — спросил он.

— Сегодня — работа, — ответила я. — Эскизы, примерки, встречи. Обычный день.

— Обычных дней не бывает, — сказал он. — Каждый день — особенный. Потому что мы живы. Потому что мы вместе. Потому что мы — есть.

— Ты сегодня философ, — заметила я.

— Я сегодня выспался, — ответил он. — Впервые за долгое время.

— Это Тая постаралась, — сказала я. — Она сказала, что ты слишком много работаешь. И заставила лечь пораньше.

— Она — твоя дочь, — усмехнулся он. — Такая же упрямая.

— Наша дочь, — поправила я. — Тоже твоя. Если ты не против.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не против, — сказал он. — Ни капли.

Из коридора донёсся топот — Макар проснулся и бежал на кухню, на ходу крича: «Дядя Кирилл! Дядя Кирилл! Ты обещал научить меня фехтовать по-настоящему! Сегодня?».

— Сегодня, — ответил Гордеев. — После завтрака.

— Ура! — закричал Макар и убежал одеваться.

Тая вышла из своей комнаты, сонная, с растрёпанными волосами.

— Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. — Что на завтрак?

— Оладьи, — сказала я. — Как ты любишь.

— С вареньем? — спросила она.

— С вареньем, — кивнула я.

Она улыбнулась, взяла планшет, начала листать новости.

— Мам, — сказала она через минуту. — Тут про тебя статья. В Vogue. «Снежана Громова: как из пепла родилась свобода». Красиво написано. И фотография красивая. Та, где ты на подиуме, в красном платье.

— Покажи, — сказал Гордеев, взял планшет, прочитал. — Неплохо. Даже очень. Для глянца — почти правдиво.

— Ты всегда можешь лучше, — усмехнулась я.

— Я всегда лучше, — ответил он. — Но не в этот раз. Респект журналисту.

Я засмеялась. Он поцеловал меня в щёку.

Макар прибежал, уже одетый, с пеналом в руке.

— Я готов! — закричал он. — Давай фехтовать!

— Сначала завтрак, — сказала я. — Потом фехтование.

— Мама, ты всё усложняешь, — вздохнул он.

— Это моя работа, — ответила я. — Усложнять вам жизнь. Чтобы вы ценили простые радости.

— Какие, например? — спросил он.

— Например, оладьи с вареньем, — сказала я, ставя тарелку на стол.

Он вздохнул, но сел есть.

Мы завтракали — все вместе. Я, Гордеев, Тая, Макар. Обычное утро. Обычная семья. Обычное счастье.

Которого у меня не было десять лет.

Которое я наконец-то нашла.

Которое я больше никогда не отдам.

Зимой Москва стала другой.

Не серой, не промозглой, не равнодушной — а белой, чистой, почти невинной. Снег падал крупными хлопьями, укрывая улицы, дома, машины, людей. Город замер в ожидании праздника — Нового года, который мы собирались встречать впервые по-настоящему. Не с фальшивыми улыбками и дорогими подарками, как при Андрее, а с домашним теплом, с детьми, с Гордеевым, с тем самым ощущением, что ты — дома.