Книга Цена любви и мести 2, страница 16 – Анастасия Разумовская

— Ты — принцесса, Лилиана. Ты должна быть выше чьих-то маленьких слабостей. А интересы королевства для тебя должны быть дороже женских глупостей. Твоя задача — безупречно выполнить свой долг, оставшись достойной рода Белокурдов.

Ирис удивилась. Не то, чтобы эти слова были чем-то непривычным для неё, непривычен был их адресат. Мать впервые так жёстко отчитывала любимицу. Признаться, в первый момент младшую дочь охватило ревнивое злорадство. Ну вот, теперь не только она «плохая принцесса», но и… И тут же стало стыдно. Бедная, бедная Лили! Что она натворила-то? Ирис вжалась в стену, продолжая любопытно подслушивать.

— Хорошо, маменька, — сломалась старшая сестра.

Сердце младшей порвалось от печали в тихом голосе. Захотелось выбежать, накричать на мать, обнять Лили…

— Иди к себе и подумай над своим поведением. И, Лилиана, я очень, очень разочарована тобой.

Лили заплакала и принялась просить прощения, но королева властно повторила приказ. Ирис, догнав сестру у покоев, попыталась, как могла утешить, не выдавая того, что слышала, но Лилиана попросила не беспокоить её, сославшись на головную боль.

Всё это ясно вспомнилось сейчас. А ещё Ирис вдруг осознала: тот разговор сломил сестру. Именно после него Лили стала чахнуть и гаснуть, а потом заболела. Медленно, очень незаметно старшая принцесса умирала, ничем не выдавая своих чувств. Ирис, быстро выбросившая из головы подслушанное, не связала чахотку, обнаруженную полгода спустя, с тем единственным разом, когда мать выразила дочери разочарование…

«Маменька, я не смогу на него больше смотреть» — о ком это, если не о Кьярвале? Прекрасный принц приезжал в гости дважды: на зимние праздники и на день расцветания весны. Лилиана была с ним, как всегда, любезна, и со стороны пара казалась счастливой и влюблённой, но…

Не потому ли сестра так грустно улыбалась, когда наивная Ирис пыталась утешить её и заверить, что любовь Кьярваля исцелит болезнь? Принцесса вспомнила слова Ширана: «Она сломала старшую дочь, но тебя я ей не отдам». Лилиану сломала мать… Сестра всегда была нежной, слишком нежной, слишком послушной.

Ирис стиснула зубы. Упрямо тряхнула головой.

— Никто и никогда меня не сломает! — крикнула в темноту. — Никто! Да, я испорченная, да, я недостойная, плохая и… и плевать! Я стану ещё хуже, чем вы меня считаете, слышите?! Но, клянусь, я выживу!

И вдруг заметила, что они плывут явно куда-то не туда. На этих набережных не горели фонари, а здания, облепившие канал, больше походили на безликие лачуги. Ирис вздрогнула и обернулась:

— Куда вы меня везёте? Кто вы?

Хриплый, чуть простуженный голос. Не особенно высокий, средний рост, и средняя же фигура. Серый балахон, скрывающий лицо. Не этого ли мужчину она видела в храме, застывшим у колонны неправильным братом-монахом? Откуда монаху взяться у двери аристократического доходного дома, если только… если только он не следил за ней?

— Не кричите, пожалуйста, — вздохнул мужчина. — Это всё равно не поможет.

Это и правда не помогло бы, но Ирис едва удержалась от крика. Баэрд! Верный пёс Ширана. Она узнала его. Сглотнула, сползла на дно лодочки, прижала ладони к губам.

Какая же она дура! Какая дура! Неужели не могла догадаться: Ширан не тот, кто смирится с побегом своей игрушки?!