Онлайн книга «За секунду до любви»
|
— Потом… — тихо выдохнула я, прижимая к груди свёрнутый листок бумаги. — Дан… — Слёзы снова наполнили мои глаза. — Я хочу… Скажи мне, пожалуйста, скажи… Господи. Как же страшно, как стыдно спрашивать об этом. Но я должна, мне нужно быть точно уверенной в этом. И, набрав полную грудь воздуха, я закрыла глаза, с трудом выталкивая из себя эту грязь. — Ты мой брат? И тишина, такая гнетущая, что давит бетонной плитой, уничтожает, не оставляя после себя ничего. Глава 63 Его руки. Большие шершавые ладони на моих щеках и взгляд, который, казалось, прямо в душу, вот до самого дна. А у меня сердце, и оно скачет, как ненормальное, грохочет так, что я ничего, кроме этого грохота, не слышу, но вижу, как шевелятся его губы. Вижу, но не понимаю. — Что? — срывающимся голосом спрашиваю я, накрывая его руки своими ледяными ладошками. — Что? — Детка… Девочка моя… — Мягкий голос сквозь плотную вату страха и отчаяния, сквозь боль и неимоверное напряжение этих месяцев. — Ты с чего это взяла? Господи, маленькая… — Дан… — А на губах привкус соли, и они трясутся так, что даже, вроде как, и зубы отбивают чечётку, дробью ударяясь друг о друга. Наверно, всё-таки от холода. — Там фото… Я видела. Они… Твой отец и мама… Галчонок… — Стэф… Детка, посмотри на меня. Стэф, Стэф… Но его голос тише и тише, да и он расплывается, становится размытым пятном, а вот глаза становятся большими-большими, сливаясь в огромную бездну, и я в ней тону… Интересно, почему так холодно? Или всё же жарко? Нет, наверное, холодно… А мысли становятся такими вязкими, как смола, как его глаза, странно… ...Темнота. Густая, липкая, как смола. Она затягивает, не дает дышать. Глаза болят так, будто их выжигают раскаленными иглами. Глотку саднит до такой степени, что каждый вздох — это хриплое, мучительное усилие. Я — один сплошной комок боли, отчаянно бьющийся в этой бесконечной пустоте. И тогда появляются они. Странные тени вокруг меня, как туман, они постепенно формируются в знакомые образы и лица. Выплывая из него. Протягивая ко мне руки. Голоса, их так много, что они сливаются в один сплошной гул, и я выхватываю отдельными радиоволнами то один, то другой. Вот как сейчас. Сначала образ, а потом голос. Противный, каркающий. Она никогда так не говорила, а вот сейчас… — Ты это чего удумала? Давно полотенцем по заднице не получала, Стёфа? Стёфа... Бабушка. Она мертва. Значит, наверное, и я умерла. Совсем не больно и даже не страшно. Обидно, что... Не успела. А интересно, каким бы отцом он был? Дан… А потом — его голос. Глухой, надтреснутый, но такой настоящий. Он прорезал эту липкую тьму, как нож. — Давай, девочка, давай… Не пугай меня, родная... Возвращайся. Ты нужна мне. И ей ты тоже нужна. Стэф, если ты сейчас же не откроешь глаза, я... — и вот так тихо-тихо, у самого уха, мне даже стало горячо от его дыхания, — Я тебя больше никогда трахать не буду... А вот это было обидно. До слез обидно. Даже здесь, в этой леденящей пустоте, эти слова кромсали душу тупыми ножницами. Рвали, выдирая куски. Но я цепляюсь за этот голос. Он — единственная нить, связывающая меня с реальностью. Я плыву на него сквозь боль и мрак, потому что должна... должна ему что-то сказать... Но вместо этого из меня вырываются другие имена. |