Книга Этикет трех сердец, страница 42 – Аурелия Шедоу

— Что ты хочешь? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Чтобы ты вышла за меня замуж. Или — уехала из столицы. Навсегда. — Он сглотнул. — Мне всё равно, лишь бы ты исчезла из моей жизни.

— Не дождёшься, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты украл мою перчатку, угрожал, писал анонимные письма. За это изгоняют.

— Кто докажет? — он усмехнулся, но в его глазах читался страх. — Письма без подписи, перчатка — моя. Я скажу, что нашёл её. Тогда перчатка отправится к твоему отцу. С письмом, что ты опозорена.

— Ты подлец, — выдохнула я, сжимая кулаки. Ногти впились в кожу, и я почувствовала боль — это помогло не сорваться.

В этот момент из тени шагнул Рагнар. Он двигался бесшумно, как хищник — ни шороха, ни скрипа, ни дыхания. Я даже не слышала его шагов. Он просто появился из темноты, высокий, чёрный, с горящими алыми глазами.

— А ты — трус, — сказал он, подходя к Филипу вплотную. В его голосе не было громкости, но было столько силы, что воздух, казалось, сгустился.

Филип попятился, споткнулся о корень, торчащий из треснувшего пола, и чуть не упал. Он взмахнул руками, удерживая равновесие, и перчатка выпала у него из пальцев, упав на землю.

— Вы… вы не имеете права! — проблеял он, отступая к стене.

— Имею, — Рагнар шагнул вперёд, схватил его за ворот и приподнял так, что Филип едва касался пола носками сапог. — Перчатку. И все письма, которые ты писал. Живо.

— Какие письма? Я не писал… — Филип дёргался, пытаясь освободиться, но Рагнар держал крепко.

— Те, с лавандой. Ты думал, я не догадался? — Рагнар говорил тихо, почти шёпотом, но в его голосе слышалась такая угроза, что у меня по спине побежали мурашки. — Я проверил запах. Лаванда из твоего сада. У твоего камердинера такие же духи. Ты оставил след, идиот.

Филип побледнел ещё сильнее. Пальцы его дрожали так, что он едва мог расстегнуть внутренний карман. Он лез туда, царапая сукно, и наконец вытащил пачку конвертов, перевязанных чёрной лентой.

— Здесь всё, — прошептал он, протягивая их. — И перчатка, и письма. Я… я не хотел.

— Хотел, — отрезал Рагнар, забирая бумаги. — Ты хотел запугать леди, заставить её выйти за тебя. Это называется шантаж. За это изгоняют.

— Но я…

— Молчи. — Рагнар опустил его на пол, но не отпустил. — Если скажешь ещё слово, я передумаю и… просто сломаю тебе руку или пущу на тебя пепел.

Филип замолчал. Только слёзы текли по его щекам, и он шмыгал носом, как ребёнок.

Рагнар повернулся ко мне, протянул конверты и перчатку.

— Проверь, всё ли на месте.

Я развернула. Моя перчатка — белый шёлк с моей монограммой, немного испачканный, но целый. И листки со знакомым витиеватым почерком. Тот самый, что писал про голубое платье. Тот, от которого у меня холодели пальцы. Я пересчитала — все четыре.

— Всё, — кивнула я, чувствуя, как от сердца отлегло. Я даже вздохнула полной грудью впервые за эту долгую ночь.

Рагнар повернулся к Филипу.

— Теперь ты пойдёшь со мной к коменданту.

— Нет, пощадите! — Филип упал на колени, схватил Рагнара за полу плаща. — Умоляю! Моя мать… она не переживёт позора!

— Надо было думать раньше, — Рагнар отцепил его пальцы, один за другим, и рывком поднял на ноги. — Вставай, трус. Пойдёшь сам, или я тебя потащу.

— Я сам, — прошептал Филип, и в его голосе слышалась обречённость.