Книга Благотворительница, страница 117 – Наталья Шнейдер

— Он согласится? — спросила я.

Все три дамы посмотрели на меня с таким выражением, будто я спросила, не согласится ли Волга потечь вверх по склону исключительно ради удобства губернаторши.

— Павел Егорович сперва спросит, зачем ему это нужно, — сказала Покровская.

— Потом спросит, кто будет отвечать, — подхватила Белозерова.

— Потом объяснит, что все устроено неправильно, — сказала Арсеньева.

— А потом? — спросила я.

Покровская чуть помедлила.

— Потом, если сочтет дело честным, возможно, согласится.

Возможно.

Какое прекрасное слово. В нем помещалась вся моя новая жизнь: возможно, Приказ не задушит комитет в колыбели; возможно, дамы не передерутся из-за подписных листов; возможно, дети перестанут умирать от грязной воды и плохого питания; возможно, купец, которого я совершенно не помнила, согласится считать деньги, которых у нас еще не было.

— Значит, Сумской, — сказала я и записала имя.

— Пока он не согласился, — покачала головой Арсеньева. — Пока у нас есть только мы.

— К сожалению, в ближайшие дни я вряд ли смогу уделить делам нового комитета столько времени, сколько он того заслуживает, — сказала Белозерова. — Ко мне приезжает племянница. Ее мужа перевели на Кавказ, и везти с собой жену, которая носит их первенца… — Она осеклась и виновато посмотрела на меня.

— Софья Андреевна, жизнь продолжается, и в этой жизни другие женщины носят детей. — Я улыбнулась ей. — Дай Бог, чтобы заботы вашей племянницы разрешились благополучно.

— Но я могу взять на себя вещевые пожертвования, — сказала Белозерова, с явным облегчением переводя разговор на другую тему. — Дамы привыкли везти ко мне белье и одежду, и учетная книга у меня есть.

— Придется делать новую учетную книгу, — сказала я.

Белозерова кивнула:

— Сделаю.

— Я могу взять на себя подписные листы, — сказала Евдокия Степановна. — Поговорю с дамами и купеческими женами. Прошу прощения, Анна Викторовна, говорить я буду не от вашего имени, чтобы понять, кто потом даст от сердца, кто из страха, а кто потом станет рассказывать, будто его принудили.

— С дамами лучше говорить мне, — сказала Арсеньева. — Я умею побуждать людей делать правильные вещи, прежде чем они успеют придумать приличную причину отказаться.

Я покачала головой:

— Я бы пока оставила в стороне подписные листы.

— А как вы в таком случае намерены собирать капитал? — поинтересовалась Белозерова.

— Думаю, лучше сделать благотворительную ярмарку.

Еще лучше — благотворительный бал, но, во-первых, от слова «бал» у меня до сих пор начинал дергаться глаз, а во-вторых — пост.

— Иными словами, вместо скучного сбора средств мы устроим день, когда дамы смогут продавать друг другу варенье, кружева и собственную добродетель? — прищурилась Арсеньева. — Не спорю, сборы могут оказаться выше, чем по подписным листам.

— Именно поэтому, — кивнула я.

Была у меня еще одна идея, однако о ней пока не стоило рассказывать вслух — по крайней мере пока я не пойму, что она осуществима. Но для этого мне нужно поговорить с Варварой Лерхен.

Меня укололо стыдом. После той записки я с головой ушла в бумаги и совершенно забыла спросить, чем закончилось заседание опеки.

— Итак, Евдокия Степановна станет сердцем и совестью нашего комитета, — вернула меня в реальность Арсеньева. — Вы, Анна Викторовна, как ни странно — его голова. Мы с Софьей Андреевной будем руками и ногами. Правда, хотелось бы последние иметь помоложе и побойчее.