Онлайн книга «Там, за Вороножскими лесами»
|
— Эй! Есть кто?!– крикнул Демьян, чувствуя, как дрожит голос. — Демьянушка приехал, сокол наш вернулся! – из хоромов выбежала старая нянька Пульхерия. Для своего преклонного возраста и дородных размеров она двигалась довольно быстро, сбивая Демьяна своим напором чувств. – Соколик наш, уж и не чаяли, а отощал-то как, тень одна осталась, – запричитала нянька, сжимая Олексича в сильных объятьях. — Матушка где? – сердце стукнуло до боли. — Здесь я, сынок, – на пороге стояла мать. Демьян оставлял молодую еще очень красивую женщину, а встречала его старуха. Осунувшееся, прорезанное ранними морщинами лицо, бледная без кровинки кожа, дикий запуганный взгляд. — Матушка! – кинулся к ней сын. Они обнялись, от знакомого с детства материнского запаха у Демьяна навернулись слезы. — Ты что ж не ехал так долго? – упрекнула мать, заглядывая в глаза. — Я не мог, я хотел… — Голову надо найти, отец без головы лежит, а он все не едет и не едет, – быстро зашептала мать, почему-то тревожно оглядываясь, – а как без головы, плохо без головы. Ехать за головой нужно, к Турову[59] ехать, там ее бросили. Ты поезжай, Демьянушка, поищи. Слышишь, поищи! — Поищу, поищу, матушка, – погладил он мать по голове. – Завтра же поеду искать. — Искали уж, – из боковой клети вышел, прихрамывая, тиун[60] Карп. Его вид ужаснул Демьяна не меньше, чем облик матери. Он даже не сразу признал управляющего отца. Лишь несколько месяцев назад это был пышущий здоровьем сорокалетний муж, легко разжимавший подковы и кулаком забивавший гвозди. Теперь перед боярином стоял хромоногий иссушенный калека с единственным глазом. — Искали, – повторил Карп. – Не найти уж. — Ты так не смей говорить! – вдруг сильно закричала хозяйка. – Без головы то как? У тебя вот голова есть, а ему как лежать? – мать зарыдала. — Найду, не тревожься, найду, – поспешил успокоить ее Демьян, беря за руку. – В дом пойдем. Евдокия Тимофевна послушно побрела за сыном. Дом встречал Демьяна пустотой. В гриднице, где совсем недавно Олекса щедро угощал гостей, остался только широкий дубовый стол с резной столешницей. Вместо искусной работы лавок теперь стояли прибитые на березовые колоды доски, на которые Пульхурия суетливо раскладывала конопляные половики. — Лавки вынесли, а стол не смогли, – усмехнулся Карп. – В дверь не пролез. Ты прости меня, Демьян Олексич, не уберег добро. Избили так, что седмицу[61] в горячке провалялся. — Да о чем ты? – махнул рукой Демьян. – Мне у тебя о прощении просить надобно. — И коней вывели, и кур всех забрали, даже сено окаянные охапками вынесли. Страха Божьего у людей нет! — А вот и не все, – задорно улыбнулась нянька. – Матушкины наряды я сохранила. Села на короб и сижу, дескать, плохо мне, ноги не держат, они старости моей ради и не стали меня с короба стаскивать. — Лучше б ты, дура, на ларец с серебром села, – усмехнулся Карп. – Толку бы больше было. Да все не так плохо. Дружины твоей дворы не тронули, я челядь на прокорм к ним пока пристроил. Сельцо, Бог милостив, поганые не разорили, соседние пожгли, а наше за овражком видать не приметили. Да я пока с них ничего не сбирал. Весна, голодно, отсеяться нужно. Потерпим? — Потерпим, – согласился Демьян. – Дружина вся отцова полегла? — С десяток осталось, но побитые сильно, не годны пока. Ты их обойди, Демьян Олексич, уваж. Не предали, то редко сейчас, – Карп вздохнул. |