Книга Чудно узорочье твое, страница 128 – Татьяна Луковская

На мягких ногах она продолжила путь. Данила ее заметил, вздрогнул всем телом, замер… и побежал навстречу. Расстояние стремительно сокращалось. И вот Зорька уже в любимых руках, виснет на тощей шее, зарывается лицом в всклокоченную бороду, тонет в омуте очей. А он ее целует, целует, останавливается на шраме на щеке, хмурится.

— Не красивая стала, да? — смущается Зорька.

— Ороша, — целует он израненную щеку. — Оидили тя?

— Нет, то корова, корова боднула.

— А я ышать стал. Ышу тея.

— Это хорошо, я тебе петь стану. Я, знаешь, как хорошо петь могу. Ты же не уйдешь, ты же меня не бросишь больше? — Зорька с надеждой подняла взор.

Данила замотал головой, прижал крепче.

— Не бросай меня, — выдохнула Зорька, укладывая голову ему на грудь.

Сквозь дыру вместо купола на каменный пол падал ровный столп света, неторопливым хороводом кружили пылинки. И так же неторопливо Мефодий проводил обряд. Не было на нем положенных беленого подрясника, златотканой епитрахили да богатой фелони, лишь иноческая серая ряса да медный крест, но держался отец Мефодий уверенно, словно уж много раз творил таинство. За какие прегрешения, али в испытание, принял он послушание на юродство, свой нелегкий обет, но видно пришла пора вернуться, вновь окормлять паству, ибо больше-то и некому.

Венец над Данилой держал сам светлый князь Святослав, над Зорькой седовласый боярин. В былые времена то и представить себе было невозможно, чтоб прямой потомок славного рода Мономахова прислуживал безродному каменщику, но нынче все по-иному виделось. Первое венчание после стольких похорон — глоток свежего воздуха средь обугленных развалин.

И жених тощий да едва на ногах держится, и невеста ему под стать — с темными кругами под синими очами да алым шрамом на впалой щеке, а все ж теплится в их золоченых солнцем лицах тихая радость, и так приветливо мерцают тонкие свечи в молодых крепких руках.

У соборного крыльца мужа с женой встретил мелкий дождик, капли чертили узор на каменных стенах, прибивали бурую пыль.

— Дождь, то к добру.

— К урожаю, — кивали собравшиеся на площади юрьевцы, такие же изнуренные, осунувшиеся, но полные надежды.

Молодая жена сняла с пояса видавший многое кошель, надобно наконец расстаться с упорно возвращавшимся к хозяйке серебром. Зорька заснула руку и вынула малую серебряную палочку, протянула стоявшей ближе всех бабе, затем одарила кудрявую девчушку, румяного отрока, мать с годовалым младенцем на руках, подошла к сидевшей на железном коробе девице.

— Возьми, сестрица, порадуйся за нас. Ну же, чего не берешь? Не робей, протяни ручку.

Лида подалась вперед, раскрыла ладонь. Кожа почувствовала тяжесть и тепло. Яркая вспышка, и мягкий свет дождливого дня погас, перед глазами раскинулась зимняя ночь, вернулся стук колес, ледяной ветер опалил щеки.

Зима, ночь, набирающий скорость паровоз, раскачивающийся в такт колесам последний вагон. А где же весна, черемуха, надежда?

Лида зябко повела плечами, медленно поднялась. Память медленно возвращалась. «Надо выйти на следующей станции, я обещала. Где сумка? Вот она, валяется под ногами, чуть не улетела на рельсы».

Дверь резко отворилась, на площадку шумным ураганом влетел Колмаков, ошалело завертел головой.

— Лида! Лида, родненькая моя! — сгреб сумасшедшую дуреху в охапку. — Лидочка, Лида, товарищ Скоркина, Лидочка, — он говорил и говорил, не останавливаясь, крепко прижимая Лиду к груди.