Книга Чудно узорочье твое, страница 112 – Татьяна Луковская

У посадской городни живых не было, да и самой городни не осталось. Обуглившееся дерево дохнуло жаром, Данила невольно отпрянул. Здесь уж искать некого, надобно бежать назад. Из переулка на каменщика выехали широколицые и темнобровые всадники, что-то крикнули, указывая на него. Над головой просвистела стрела. Данила затравленно огляделся по сторонам, рядом горел забор и ворота, и он шагнул в это огненное кольцо, пробежал через двор, обогнул женский труп, вылетел через малую калиточку. Куда дальше? В детинец, там возможно еще кипит бой, надобно умереть сражаясь, а не бегать тараканом по углам.

И он побежал к внутреннему крому. Боль отступила, Данила ее просто уже не чувствовал, не до боли сейчас. Ров вороги забросали в нескольких местах бревнами да досками развороченных заборов. Тяжелые створы ворот валялись тут же, из широкой пасти пустого проема туда-сюда выезжали и въезжали степняки. Но на стенах еще сражались! Там умирали последние защитники Юрьева. Данила, не чуя ног, перемахнул через ров по выстланному недругами мосту и принялся карабкаться в пролом. Рывок, и он внутри крепости.

Голова снова закружилась, а в очах помутилось. Что это⁈ Дурной сон? Подталкиваемые ворогами пленные юрьевцы таскали вязанки хвороста и соломы, складывая у подножий Георгий. Его Георгия, в который душа вложена, его, Данилы, а еще искусного Бакуна, князя-каменщика Святослава, всех его друзей артельных, его семьи! Еще миг и чудное узорочье охватит жадное пламя, закроет очи святым, присыплет пеплом райских птиц и китоврасов.

Данила, ярясь и уже ничего не видя вокруг, кинулся вперед, спасать Георгия. Расталкивая и врагов, и своих, он, заправив топор за кушак, принялся оттаскивать от стен охапки хвороста, вырывать из слабых женских и старческих рук вязанки. Его натиск был так стремителен, что в начале все растерялись, и только дивились сумасшедшему, что с мычанием, похожим на стон, и упертостью обреченного спасал каменного красавца. А Данила не останавливался, крушил дрова пинками, размахивал руками, снова выхватил топор, мол, не подходи.

Вороги потешались, хохоча и что-то выкрикивая, юрьевцы смотрели с состраданием. Наконец к собору подъехал кто-то из воевод-чужаков, гаркнул на шутников, рукоятью плети указал на Данилу. Притихшие воины кинулись исполнять приказ, оголяя сабли. Вокруг одинокого каменщика, прижатого к своему детищу, стал сужаться смертоносный круг.

«Не дам!» — прохрипел Данила, и плевать, что не проорал, и так всем понятно.

Топор у него выбили быстро, слишком слаб он стал за эти несколько дней непрерывной борьбы и страданий, ударили по голове, повалив на колени, тусклым светом блеснула сабля. Вот и все, но он сделал, что должен был, что мог!

Но отчего-то сабля не ударила по шее, ее убрали в ножны, а руки каменщика скрутили за спиной, связывая его же кушаком. Старик-кузнец что-то бойко тараторил, указывая то на стены с дивным узорочьем, то на Данилу.

— Мастер, его работа. Он, он, — кивал старик седой бородой.

Костер все ж запалили, пламя принялось лизать угрюмых львов, три отрока вавилонских горели не в каменном, а в настоящем пламени, и скрученный Данила уже ничем не мог им помочь. Бабы выли, там в соборе затворились их братья и сестры, сейчас они задыхались от едкого дыма, уходя в райские кущи.