Книга Внезапно многодетная... Пышка!, страница 16 – Ольга Коротаева

Я величественно плыву по коридору, мысленно настраиваясь на тихий, стерильный час в кабинете, как вдруг из ординаторской выплывает ОНА.

Ирина Сергеевна Зубова работает у нас в архиве, обладает зорким глазом стервятника и языком, который перед употреблением явно вымачивают в серной кислоте.

— Надо же, Тамара Игоревна! — Зубова останавливается посреди коридора, картинно прижимая к груди папку с историями болезней. Вокруг нас мгновенно, как по команде, замирают две медсестры и интерн Петров. Все делают вид, что очень увлечены разглядыванием бахил, но локаторы настроены на максимум. — В кулуарах-то шепчутся, а я не верила! Неужели правда? Наша бесплодная Колодина теперь воспитывает детей любовницы своего бывшего? Какая… ирония судьбы! Какое библейское всепрощение!

У меня внутри нехорошо ёкает. Вспышка чистой, неразбавленной ярости — нормальная реакция организма на чужую глупость. Но портить новый халат об архивных стервятников не входит в мои планы.

Останавливаюсь и разворачиваю к Зубовой все свои сто десять килограммов сертифицированной уверенности в себе. Пространство вокруг нас ощутимо сжимается от уважения окружающих и предвкушения эффектного зрелища.

— Ирина Сергеевна, — ласково, как тяжелобольному на обходе, улыбаюсь я. — Во-первых, слово «бесплодная» оставьте для своего дачного участка, будете его вашему крыжовнику говорить. Во-вторых, насчёт «детей любовницы». Мальчики — законные сыновья моего официального, юридически подтверждённого мужа. То есть — мои законные пасынки. Так что моё «всепрощение» подкреплено Семейным кодексом РФ, в отличие от вашего сомнительного присутствия в этом коридоре в рабочее время. И в-третьих: если я ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою личную жизнь в «кулуарах», я устрою вам такую ревизию архивных фондов, что вы у меня до пенсии будете пыль с картотек тридцать восьмого года кисточкой смахивать. Вопросы есть?

Зубова поспешно бледнеет, втягивает голову в плечи и, бормоча что-то про срочный вызов к заведующему, трусливо эвакуируется в сторону лифта. Медсестры на посте синхронно выдыхают. Интерн Петров преданно и восторженно смотрит мне в рот.

— Что встали, как фолликулы перед овуляцией? — рявкаю на публику. — Петров, марш в палату к Савиной, мерить ей давление. Если оно будет выше ста двадцати — пойдёшь переписывать историю болезни от руки. Три раза!

Коридор мгновенно пустеет, а я решительно захожу в свой кабинет, закрываю дверь на защёлку и… прислоняюсь спиной к косяку.

Броня-то у меня в сто десять килограммов железная, спору нет, и ядовитые слова Зубовой отлетели как от скалы. Но внутри сейчас вскипает такая буря, что никакие латинские термины не помогают успокоить пульс.

Сплетни — хрен бы с ними.

Проблема в другом.

Зубова права в одном: юридически вся эта ситуация очень шаткая. Мать детей умерла. Отец в учебке за тысячу километров, связь с ним односторонняя и по расписанию.

А я кто?

Официальная жена, которая десять лет не видела супруга и не имеет на руках ни одной официальной бумаги, подтверждающей, что я имею право мыть попы этих малышей в своей раковине.

Если завтра об этой истории пронюхает официальная опека — пацанов у меня отберут за пять минут. Сдадут в распределитель и Дениса, и Пашку, и Сашку…

От одной мысли, что мелкого Сашку, который вчера так метко целился в меня жёлтой струёй, заберут чужие тётки в синих пиджаках, у меня в груди что-то болезненно сжимается.