Книга Вдыхая тень зверя, страница 90 – Евгения Якушина

Про свою исключительность он узнал из книг. Их приносил ему один из тех, кто приходил к ним рассуждать о всеобщей справедливости. Это был рослый молодой человек с темными волосами, смугловатым лицом, высокими скулами и жестокими, слегка раскосыми глазами. Видимо, за эту внешность, в которой явственно просматривалась примесь азиатской крови, этого человека называли Ханом. Настоящего имени Хана он так никогда и не узнал, как, впрочем, и имен всех остальных, кто бывал в их доме. У них у всех были прозвища, даже у матери. Ее почему-то окрестили Стрижом.

Хан был студентом. То ли по просьбе матери, то ли по собственному почину он начал подсовывать сыну хозяйки квартиры самые разнообразные книги: от университетских учебников до бульварных романов. Сперва чтение казалось ему наискучнейшим занятием, но постепенно он так вошел во вкус, что начал читать запоем. Он глотал любые книги, будь то монография профессора физики или пошлая любовная дребедень. И во всяком тексте находил для себя что-нибудь интересное или полезное.

Наиважнейшим знанием, которое он почерпнул из книг, было знание о человеческой душе. Нет, не о той душе, которую попы называли бессмертной и настоятельно не рекомендовали выменивать на всевозможные блага, входя в сомнительную сделку с дьяволом, а о той субстанции, которая имелась во всех, кроме него, и которая обладала способностью чувствовать. Он, конечно, тоже много чего чувствовал, например, холод или жар, голод или сытость, боль или щекотку. Он чувствовал запахи и прикосновения. Чувствовал, когда ему удобно или когда что-то либо кто-то ему мешает. Но душа чувствовала нечто совсем иное: радость и горе, любовь и ненависть, презрение и жалость, одержимость и тоску. Было и еще много чего, столь же для него непостижимого, как цвет для слепого. Но если слепой тяготился своей ущербностью, он, напротив, считал себя избранным, поскольку все, что тревожило душу, делало человека слабым и уязвимым. Человек либо страдал, либо глупел, либо боялся потерять нечто бесконечно для него ценное. Ему же это не грозило. В своем бездушии он был неуязвим, словно мифический Ахиллес. Только, в отличие от гомеровского героя, он был выкупан в водах Стикса целиком и полностью, включая обе пятки.^[73]

Когда ему исполнилось десять лет, друзья матери пристроили его в типографию в подручные метранпажу. В этой типографии днем печатались дешевенькие брошюры с советами по домоводству, огородничеству и народной медицине, а по ночам — прокламации и статьи бежавших за границу борцов за справедливый дележ сладостей и карет.

Хан объяснил ему, что ночная деятельность типографии — огромный секрет, поскольку всякого, кто имеет при себе прокламации и статьи, отправляют на каторгу, а тех, кто их печатает, вешают. Он не понимал, зачем в таком случае все это нужно печатать, а тем более читать, когда и без того на свете было огромное количество интересных книг и брошюр, но свято хранил доверенную ему тайну. Он вообще отлично хранил секреты, поскольку никогда и ни с кем не разговаривал о своих делах.

Однажды, ему тогда было уже тринадцать, Хан с товарищами — так было принято называть друг друга в том обществе, что собиралось у них на квартире, — заявились в типографию среди ночи, разбили матрицы, залили все керосином и подожгли. Позже Хан рассказал, что типографию сдал провокатор и что несколько товарищей были арестованы в поезде с прокламациями в багаже.