Книга Вдыхая тень зверя, страница 73 – Евгения Якушина

— Вы не подумайте! Я не жалуюсь! — воскликнула она. — Просто трудно с папенькиной диетой…

Голос у девушки задрожал. Несколько секунд она боролось с подступившими слезами и, все-таки не совладав с душившим ее горем, расплакалась.

Руднев подошел к юной барышне и, вопреки канувшим в Лету светским правилам, обнял ее, как обнимал утром безутешную Клавдию.

— Ирина Адриановна, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему отцу и вам, — пообещал он.

— Правда? — профессорская дочка с надеждой посмотрела на Дмитрия Николаевича.

— Даю вам слово! Но вы должны помочь мне!

Тут в гостиную хозяйской поступью вошла Настасья Варфоломеевна, расторопно накрыла к чаю и поставила перед заплаканной и смущенной гостьей тарелку с пышными ломтями белого хлеба, щедро намазанными сладко пахнущим сливочным маслом и добротно присыпанными сахаром.

— Откушайте, барышня, — сердобольно зачастила добрая женщина. — Эвона ведь какая вы бледненькая и худенькая! В чем только душа держится!..

Кухарка могла бы еще долго причитать, да только строгий взгляд Дмитрия Николаевича сурово пресек ее жалостливые излияния, и Настасья Варфоломеевна поспешно скрылась в кухне.

Желая помочь профессорской дочке преодолеть неловкость перед щедрым угощением, Руднев первым взял хлеб и принялся уплетать с завидным аппетитом. Прикидываться Дмитрию Николаевичу нужды не было — после голодных дней карцера посахаренный хлеб с маслом казался ему амброзией.

Ирина Адриановна робко последовала примеру хозяина дома, а после нескольких проглоченных нежевамши кусков голод взял верх и превратил благовоспитанную барышню в обычного голодного ребенка, с жадностью накинувшегося на еду и неспособного отвлечься от трапезы, покуда в тарелке не осталось ничего, кроме крошек.

Пока девушка ела, Руднев вопросов ей не задавал, но когда с хлебом было покончено и Белецкий налил гостье вторую чашку чая, Дмитрий Николаевич спросил:

— Ирина Адриановна, вы знаете, в чем подозревается ваш отец?

Верховская отрицательно покачала головой.

— Нет! Мне ничего не сказали! Но я думаю, это как-то связано с государственным хранилищем, куда его приглашали для консультации. В тот проклятый день, когда его арестовали, он ушел туда утром, а уже после полудня к нам в квартиру явились чекисты. Перерыли все. Меня на допрос забрали. Спрашивали, поддерживает ли папенька связи с эмигрантами и монархистами. Глупости какие! Папенька отродясь политикой не занимался! Он медиевист. Для него Святые короли реальнее, чем Николай II, Керенский, Троцкий и Ленин, вместе взятые. Маменька, царствие ей небесное, всегда говорила, что папенька не от мира сего… Оно и правда так! Папенька из-за своей одержимости наукой даже с людьми сложно сходился…

— Вы, однако, говорили, что профессор имел привычку принимать в доме своих студентов, — напомнил Руднев.

— Это да, — подтвердила Верховская, — папенька был добр к студентам. Говорил, что хорошо помнит свою голодную университетскую юность. Особенно он тех привечал, в ком, по его мнению, была искра божья.

— Как-то вы, Ирина Адриановна, про искру иронично сказали, — заметил Дмитрий Николаевич. — Или мне показалось?

Девушка смущенно потупилась.

— Вам не показалось. Папенька сам немного чудак и слабость к таким же чудакам питает. Среди его любимчиков каких только эксцентриков нет. Одни в перерождение душ верят. Другие призраков вызывают. Третьи клады волшебные ищут.