Книга Вдыхая тень зверя, страница 219 – Евгения Якушина

— Он вам, часом, не про двух комиссаров рассказал? Про Балыбу и Янсонса? — предположил Руднев.

— Нет, Дмитрий Николаевич, не угадали! Эти герои в моей повести появятся чуть позже, — возразил Терентьев и продолжил: — Я порыв адвокатишки, само собой, одобрил, хотя прекрасно понимал, что он, сукин сын, наверняка мне каких-нибудь своих конкурентов-махинаторов сдать пытается. Давай, говорю, гражданин Косторецкий, изливай душу смело, я тебя миру^[142] не сдам. Тот почти в слезы кинулся. Вы, говорит, ваше высокоблагородие товарищ Терентьев, глумиться изволите, а у меня горе, я друга потерял, человека уважаемого, вам небезызвестного, самого председателя комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена. Удивился я, какой такой председатель? Нет среди моих знакомцев такого. Да как же, рыдает адвокат, неужто вы, гражданин коллежский советник, герра Киршнера не помните? А-а, говорю, так бы и сказал, пройдоха-Киршнер, перекупщик краденых ценностей и контрабандист. Разве ж он помер? Косторецкий еще пуще убиваться начал. Да как же вы не знаете, причитает, средь бела дня злодеи на ножи поставили. Такого человека сгубили! Кто ж его так и за что, спрашиваю. Ну, тут адвокат и сфискалил^[143]. Дескать, имеет точные сведения от проверенных людей, что убийство его сотоварища произошло по наущению некого Баврина, подославшего своих подручных головорезов — Власия Конькова и Капитона Зябликова. Знаете таких?

— Только Зябликова, — покачал головой Дмитрий Николаевич, — это бывший филер охранного отделения, в убийстве которого меня подозревали. А кто такие Баврин и Коньков?

— О-о! — протянул Анатолий Витальевич. — Примечательные персонажи, я вам доложу. Власий Коньков в конце шестнадцатого проходил по нашей сыскной картотеке. Очень неоднозначная личность: настоящий герой войны, бывший пластун^[144], полный георгиевский кавалер, комиссованный после нескольких тяжелых ранений и сменивший солдатскую шинельку на вполне себе презентабельный пиджак, справленный на завидное жалованье начальника личной охраны фабриканта-миллионщика Баврина. Сам же Баврин имел репутацию исключительно скверную. Прямых обвинений против него никогда не выдвигалось, но злодейств на его счет приписывалось немало: тут тебе и подожженные склады конкурентов, и запугивание несговорчивых чиновников, и даже несколько показных убийств. Организовывали и осуществляли все эти акции не кто иные, как отставной пластун Коньков и разжалованный за воровство филер Зябликов, но ни улик, ни тем более свидетельских показаний против них добыть нам ни разу не удалось.

— Если никто никогда Конькова и Зябликова за руку не хватал, откуда Косторецкому было знать, что это они Киршнера убили? — спросил Белецкий.

— У меня возник тот же вопрос, — поддержал Терентьев. — Адвокат давай юлить. Мол, многоуважаемый герр Киршнер как председатель какого-то там комитета организовывал для европейского пролетариата выставку сокровищ Исторического музея, а Баврин — негодяй и барыга — на те ценности глаз положил и всячески склонял товарища Киршнера к хищению народного добра. Киршнер — человек кристальной честности, — само собой, ни в какую не соглашался, через что и пострадал. Будет, говорю, Косторецкий, свистеть, я тебе не ветошный^[145]. Хочешь моей помощи против Баврина, рассказывай, как взаправду дело было. Но адвокат свое гнет. Тогда я решил, что пора его припугнуть.