Книга Вдыхая тень зверя, страница 171 – Евгения Якушина

Едва прикрытая жалким штопаным бельем нагота бледного худенького тела показалась Рудневу невыносимой. Ему хотелось выгнать всех из комнаты, перенести Анну на кровать и заботливо укрыть, словно мертвое тело могло знать стыд и холод. Но, оцепенев от накатившей на него обморочной слабости, Дмитрий Николаевич был неспособен шевельнуться.

Ему показалось, что он простоял над телом Анны целую вечность до самого конца времен, покуда все сущее со звоном не осыпалось в непроглядное серое марево. Но свершившийся апокалипсис, вероятно, был неокончательным, по крайней мере в нем уцелела крохотная кухня с нетопленной плитой и цинковым корытом, а еще Белецкий, который добивался от него чего-то по-немецки, тормоша и нависая со стаканом в руке.

Дмитрию Николаевичу хотелось закричать, заплакать, дать волю мучительному чувству, в котором мешались жалость, злость и потеря, но ни слез, ни крика выдавить из себя он не мог. Душа его коченела, как и лежавшее за стеной тело Анны, и лишь где-то в самой глубине стылого сердца нестерпимо жгла и рвалась неуемная лютая боль.

В кухню вошли Трепалов и Савушкин.

— Умерла буквально за несколько минут до нашего прихода, — сухо и бесстрастно констатировал Савелий Галактионович. — Выстрел в висок с небольшого расстояния. По положению тела и отметине на ширме я бы предположил, что стреляли от кухонной двери. Вероятно, убийца вошел по черной лестнице и по ней же вышел.

— Профессионал сработал, — хмуро добавил Александр Максимович. — Уверен, как и в прошлые разы, никто ничего не слышал и не видел… Невидимка, твою в душу мать!

Дмитрий Николаевич вскинулся. Окутавший его сознание мрак будто молнией осветило.

— Я видел! — прошептал он и кинулся к черной лестнице.

Друзья метнулись за ним.

Перебежав двор, Руднев остановился у все еще незапертой двери дровяного сарая и поднял руку в предостерегающем жесте. Сыщики достали наганы. Дмитрий Николаевич рванул дверь. Сарай оказался пуст.

Однажды в Венеции он заглянул в антикварную лавку, в витрине которой стоял огромный кубок из синего стекла. На его стенках в мельчайших деталях была изображена сцена охоты: одетые в средневековые одежды всадники на разгоряченных, украшенных изысканной сбруей конях, сопровождаемые сворой тонконогих и узкомордых гончих псов, преследовали могучего оленя с золотыми ветвистыми рогами. Участь великолепного зверя, очевидно, была уже предрешена: из его шеи торчало несколько стрел, одна из собак, ощерив кроваво-алую пасть, изготовилась к прыжку, чтобы вцепиться будущему трофею в горло. Олень рвался вперед в последнем отчаянном прыжке, запрокинув благородную голову и глядя куда-то вверх, откуда за его гибелью, должно быть, наблюдал олений бог, такой же равнодушный, как и бог человеческий.

Он смотрел на кубок и думал: как странно, этот олень умирает уже несколько столетий, но никогда не умрет. В простом сюжете художник зашифровал формулу бессмертия, над которой человечество билось на протяжении всей своей истории, да так и не смогло разгадать секрет, оказавшийся на поверку простым, как дважды два. Ошибка людей заключалась в том, что они искали способ оттянуть финальное мгновенье жизни, а оказывается, нужно было приблизиться к нему вплотную и раздробить последний миг на еще более краткие временные интервалы. По законам математики предела для такого дробления не существует, поскольку делению подлежит всякое, даже бесконечно малое число. А если это так, то, с точки зрения науки, граница между жизнью и смертью становится недостижима.