Книга Вдыхая тень зверя, страница 119 – Евгения Якушина

Руднев с Белецким привстали и, почтительно поклонившись слегка захмелевшей ресторанной певичке, назвали свои имена.

— Простите меня, баронесса, — сказал Дмитрий Николаевич, демонстрируя похвальное знание гербовника, — простите, что помянул всуе вашего брата. Я, разумеется, читал о его подвиге под Луцком.^[84] Уверен, что, приняв такую славную ратную смерть, он удостоился не только земных почестей, но и небесной благодати.

Лидия горько отмахнулась.

— Высшей благодатью для него было не дожить до того дня, когда сестра его поет в кабаке и торгует собой, как самая настоящая шлюха, а после доносит на своих клиентов упырям вроде Балыбы.

— Вы были осведомительницей Балыбы? — уточнил Дмитрий Николаевич.

— Хуже. Я была при нем провокаторшей. Тем или иным способом компрометировала людей и предавала их в руки этого мерзавца.

— Зачем вы приходили к нему в больницу? — вставил очередной вопрос Руднев.

— Я должна была передать ему сообщение.

— От кого?

— От другого мерзавца.

— От Янсонса?

Блистательная дива скривилась так, будто звучание названного Рудневым имени ощущалось для нее горечью во рту.

— Нет. Это было сообщение от прощелыги-адвоката. Его фамилия Косторецкий.

— Сообщение касалось похищенного сокровища?

— Нет, оно касалось убийства.

Вечер в «Калинке» затянулся куда дольше, чем рассчитывали Руднев с Белецким. Буквально одержимая внезапной потребностью в откровенности и жаждой разговора, какие иной раз испытывает человек в обществе случайного попутчика, Лидия Павловна поведала друзьям всю свою жизнь.

Еще будучи ребенком, она бредила театром, и родители приглашали к талантливой девочке учителей пения и хореографии. Когда встал вопрос о пансионе, юная баронесса кинулась в ноги папа́ и мама́, умоляя отправить ее в Императорское театральное училище, о котором ей столько рассказывала одна из ее учительниц. Родители, естественно, и думать о таком не хотели, и тогда отчаявшаяся и начитавшаяся всяких не совсем подходящих для малолетней барышни романов одиннадцатилетняя Доня, как называли ее в семье, сбежала из дома и была поймана на Николаевском вокзале, где пыталась уговорить какого-то милого и, к счастью, бдительного старичка купить для нее билет в первый класс.

После этого происшествия между папа́ и мама́ возник серьезный спор. Баронесса имела взгляды исключительно консервативные и потому настаивала на том, что строптивую дочь нужно отправить на воспитание к богомольной тетке в Пензенскую губернию. Барон же был сторонником идей — прости господи! — демократических. Он убеждал свою благоверную, что театральное училище для неуемной творческой натуры дочери будет вариантом пусть и эксцентричным, но, по современным меркам, вполне допустимым, тем более что принимают туда детей на казенный кошт, что для перебивавшегося с нищеты на бедность баронского семейства стало бы немалым подспорьем.

Спор разрешило полученное от набожной пензенской тетки письмо, в котором она в выражениях более уместных для псалтыря, чем для эпистолярного жанра, заверяла барона и баронессу в своей готовности принять к себе на попечение нерадивую племянницу с тем обязательным условием, что ее родители станут ежемесячно жертвовать в пользу возглавляемого ею — теткой — христианского общества просветленных жен сумму, которой Меллер-Закомельским аккурат хватало для прожитья на четыре недели.