Книга Перо бумажной птицы, страница 80 – Елена Михалкова

— А вот и супруг твой! – с чрезмерным оживлением крикнул Егор.

Пока он намыливал руки в ванной, Ника подошла и встала в дверях.

— Значит, кое-какие вопросики, – негромко сказала она.

Егор вскинул взгляд, увидел в зеркале ее отражение и застыл.

— Вопросики… – задумчиво повторила Ника, словно перекатывая слово на языке. – Вопррр-росики! – И взорвалась, утратив напускное хладнокровие. – Ты с ума сошел? Вы что задумали, идиоты? Господи! Убить живого человека!

— Ну, не мертвого же убивать, – неуклюже пошутил Егор.

— Вас всех посадят, дебил! Докопаются, кто это сделал! Думаешь, это сложно будет? Как только он вечером домой не придет, его жена утром будет у тебя под окнами орать, что ты ее мужа прикончил!

— Тс-с-с! Тише ты! – Он шагнул к ней, схватил за плечи. – Не голоси на весь подъезд!

Ника вырвалась.

— Я сейчас на весь город буду кричать! Егор, вы обезумели? Нельзя идти на убийство!

Муж присел на край ванны.

— Почему? – с внезапным спокойствием спросил он.

— В каком смысле?

— В прямом. Почему нельзя убрать этого борова? Это не человек, а упырь. Вбить ему в грудь осиновый кол – благо. Наше с тобой дело пожирают у нас с тобой на глазах. Если бы так твоего ребенка пожирали, ты бы тоже бормотала, что убивать упыря нельзя?

Ника гневно вскинула голову:

— Вот не надо детей сюда приплетать!

— Я год вынашивал мысли о фабрике. Год! Подсчитывал, прикидывал, ни о чем другом думать не мог. А потом? Как за младенцем ухаживал, растил, всего себя вкладывал… Ладно, ты права. Не надо сравнивать. Но скажи, как на духу: ты что – видишь другой выход?

Ника опустилась на коврик, прислонилась спиной к дверному косяку.

— Должен быть, Егор, – тихо сказала она. – Не может не быть. Но то, что ты хочешь сделать… Так нельзя. Никогда, ни с кем.

Егор, помолчав, заговорил. Он объяснял убедительно, что все будет продумано, они вломятся в дом к инспектору, жена его часто уезжает, так что кроме упыря никто не пострадает, максимум – собаку придется отравить, но это необходимые издержки, кобель там злобный, весь в хозяина… А на фабрике, конечно, заниматься этим нельзя, все будет в кровище, они ее в жизни не отмоют. Значит, в его собственном доме накрыть, придушить, а потом тело потихоньку вывезти и закопать, расчленять не надо, это Санька глупость придумал, ни к чему это, земля все примет и спрячет…

Ника смотрела на Егора и пыталась понять: он сразу был таким? Или фабрика его изменила?

Он хорошо рассуждал. Взвешенно. Обрисовывал препятствия, которые могли возникнуть у них на пути, и сразу придумывал, как их преодолеть. И если отвлечься от того, что в конце этого пути три человека стояли над свежей могилой, то можно было сдаться и согласиться с ним во всем.

— …а если ты за себя боишься, так ты вообще не при делах, – ворвался в ее мысли голос Егора. Он наклонился и погладил ее по плечу. – При самом плохом раскладе я сяду, а ты останешься на хозяйстве. Тебе ничего не грозит, богом клянусь!

Ника положила свою ладонь поверх его. Теплая, живая, большая рука. От нее хорошо пахнет яблочным мылом, свежестью и чистотой.

— И ты потом будешь спать спокойно? – с тихим изумлением спросила она.

— Знаешь, я думал об этом. Да, Никуша, буду спать спокойно. И мужики мои будут. Может, месяц совесть помучает. Небольшая плата за то, чтобы нас оставили в покое.